— Я тоже так сразу подумал! Заживу на деревенский манер. Просто и скромно. Домашний стол, свои наливки. Халат да ермолка. Собак заведу. Свору свою! Как настоящий деревенский барин!
И родители принялись в деталях расписывать друг другу, как устроят будущую свою экономную деревенскую жизнь.
Мари тем временем пошла в кабинет. На душе у неё кошки скребли. Было всё равно, чем себя занять. Если только бы занять. Не думать.
Она подошла к широкому письменному столу. Повернула ключик. Потянула. Ящик не поддался. Заело.
Мари потянула сильнее. Ни с места.
Её охватило бешенство. Всё, что она ненавидела в своей жизни, — несчастная позорная помолвка, нелепое предложение Облакова, она сама — всё олицетворили этот заевший ящик и этот стол — четвероногое тупое существо, которое намертво зажало её жизнь. Мари пыхтела, Мари раскраснелась. Упёрлась ногой. Подала всем телом. Рванула. Стол нехотя выпустил добычу.
С шорохом посыпались, полетели, заскользили по полу бумажки.
Ящик был набит доверху.
Мари взяла бумаги сверху.
Счета, очевидно, совали не разбирая. Куда попало. Старые мешались с новыми. Московские — с деревенскими. Одно было у счетов общим: все они были не оплачены. В отдельном ящике она нашла просроченные закладные.
Ноги у Мари подкосились, она упала в кресло. Так вот на какие дела намекал Облаков?
Несколько мгновений тупо смотрела на бумажную груду.
«Боже мой. Неужели… мы разорены?»
«И пускай. — Бурмин поднял штору. — Одиночество тоже может быть приятным». Даже в деревне. Если с умом устроиться и всё предусмотреть. Книги и журналы выписывать из Петербурга. Если погода скверная — читать. Если хорошая — поехать гулять. Или охотиться. Многие так живут.
День был прекрасный — снег сверкал алмазами, а небо было чистым, золотисто-голубым.
Бурмин распорядился седлать своего любимца — Беллерофонта, рослого вороного жеребца английской породы.
Не дожидаясь, когда подадут, оделся, сунул в карман сахар для коня и вышел на неметёное крыльцо. С удовольствием пнул лёгкий, как пыль, снег. С удовольствием потянул морозный бодрящий воздух. Признал: «А Облаков прав».
На миг гадко кольнуло душу при мысли об их последней встрече. Бурмин отогнал воспоминание. Обошёл вокруг флигеля и зашагал к конюшне, предвкушая весёлый жар быстрой езды на морозе.
Он твёрдо решил отныне не огорчаться тому, чего не мог изменить.
А радоваться тому, что есть.
Тянуло сладковатым тёплым навозным запахом. Порадовался запаху. Чирикали под крышей воробьи. Порадовался звукам. Из окошка смотрел козел Васька, подселённый по настоянию Афанасия «лошадям для спокойствия — домового пужать». Горизонтальные зрачки козла смотрели как-то сквозь всё живое: в одному ему ведомый высокий мир. Длинные губы были надменно сжаты. «Вылитый князь Гагов, — улыбнулся Бурмин, — только без очков». Васька окатил его презрением. Ещё больше стал похож на Гагова.
Беллерофонта уже выводили из стойла. В конюшне жеребец казался особенно массивным. Бурмин весело шагнул навстречу любимой лошади:
— Вот живое существо, которое не судит и всегда тебе радо.
Беллерофонт вдруг попятился, потянув за собой мужика.
— Ты чего? Тихо, тихо, — уговаривал тот.
Конь присел на задние ноги. Глаза его косили, налились кровью. Толкнул крупом стенку, испугав лошадь в стойле — нервную Фрею. Зафыркал, замотал головой. Отпрянул, толкнулся в другую стену. Конец узды вырвался у мужика из рук.
— Держи, чёрт! — прикрикнул Бурмин. — Что рот разинул!
Сам схватил повод. Намотал на кулак. Беллерофонт замотал мордой, полетели клочья пены. Испуг побежал по стойлам, как пожар, и быстро охватил остальных лошадей.
— Зови на помощь! — крикнул Бурмин.
Чёрный жеребец присел. Привстал на дыбы. Толкался то в одну стену, то в другую. Боками, задом. Хлестал хвостом, прижимал уши, выкатывал красноватые белки. Показывал длинные жёлтые зубы. Не давал ни сесть, ни подойти. Со двора бежали мужики.
Ужас коня больно поразил Бурмина.
— А чёрт с тобой! — швырнул узду ему в морду.
Конь отпрянул. Афанасий схватил его за гриву, под уздцы. Бурмин швырнул в сторону хлыст.
— Успокойте их, что смотрите! — прикрикнул на мужиков.
— Прикажете рассёдлывать? — донеслось в спину.
Бурмин хлопнул дверью.
Он стоял на крыльце, задыхаясь от холодного воздуха и злости. Козла Васьки в окне уже не было. То ли ринулся в общую свалку, то ли сбежал. «Не больно-то помог, — язвительно подумал Бурмин. — Для спокойствия».
Стало жарко. Бурмин расстегнул ворот.
Мужики уже уняли лошадей. Негромко переговаривались. «Вороной дурной стал, — донеслось. — Как бы не спортил кто».
Разговор то удалялся, то приближался к окошку, под которым стоял Бурмин.
— Сам ты дурной. Кто спортит?
— Ты умный. Ты и сообрази.
— Грят, следы в лесу видели.
— Да наши-то робята все на месте. Ежели б кого перекинуло, знали б.
— Да ежели ещё не перекинуло, так могём и не знать. Бегает и бегает, сам не знает, что про́клятый.
— Поспрошать надо баб. Не собачился ли кто с кем.
Бурмин сердито швырнул в снег сахар (фр-р-р-р — туда, где упало, тотчас слетелись воробьи). Пнул пустое ведро.
Разговор за окном стих.
