Нашествие 1812 полностью

Из давнего времени примечали Мы неприязненные против России поступки французского Императора, но всегда кроткими и миролюбивыми способами надеялись отклонить оные. Наконец, видя беспрестанное возобновление явных оскорблений, при всём Нашем желании сохранить тишину, принуждены Мы были ополчиться и собрать войска Наши; но и тогда, ласкаясь еще примирением, оставались в пределах Нашей Империи, не нарушая мира, а быв только готовыми к обороне. Все сии меры кротости и миролюбия не могли удержать желаемого Нами спокойствия. Французский император нападением на войска Наши при Ковне открыл первый войну. Итак, видя его никакими средствами непреклонного к миру, не остается Нам ничего иного, как, призвав на помощь Свидетеля и Защитника правды, Всемогущего Творца небес, поставить силы Наши противу сил неприятельских. Не нужно Мне напоминать вождям, полководцам и воинам Нашим об их долге и храбрости. В них издревле течет громкая победами кровь Славян. Воины! Вы защищаете Веру, Отечество, свободу. Я с вами. На зачинающего Бог».

Император прочитал и подписал.

…Война!

По ликующим возгласам молодых голосов можно было определить, где уже зачитан приказ по армии. Серж Волконский тоже чувствовал радостное возбуждение, легкое покалывание на коже, словно вдоль хребта, по груди, ладоням пробежал электрический разряд. Наконец-то мы отомстим! За Аустерлиц, Пултуск, Эйлау, Фридланд!.. Он оторопел, когда главная квартира получила приказание выступить из Вильны на Свенцяны.

Губернским предводителям дворянства, полякам Сулистровскому, Любецкому и Рокитскому, составлявшим продовольственный комитет, было велено также следовать за государем, однако жителям Вильны ничего не объяснили. Возле графа Румянцева хлопотал хирург: при вести о переходе французами границы с министром сделался удар.

Огромная туча пыли двигалась вверх по Трокскому тракту к Погулянке, где стояли биваком два корпуса Первой армии. Из тучи доносились окрики, щелканье хлыстов, протяжное мычание – казаки гнали в лагерь стадо быков и коров. От протестантского кладбища до выстроившихся в ряд еврейских шинков горели бивачные костры; часть быков забивали сразу, деля на порции между полками. Обоз смешался с артиллерией, лошадьми и скотом; солдаты разного рода войск переходили с места на место, обмениваясь новостями, которые были по большей части слухами: кто говорил, что француз уже в Троках, а кто – что только в Янове; иные рассказывали, что многие поляки нам изменили, перебежав к Наполеону, и уже перехвачены несколько гонцов с сигналом о всеобщем возмущении. Молодые офицеры сбивались в кучки, поднимались по холму, пытаясь разглядеть оттуда, что происходит, и застывали при виде впечатляющей картины огромного муравейника, какую представлял собой лагерь. На закате вспыхнула корчма, взметнувшись огненным кустом среди бузинника; еврей-хозяин бегал вокруг нее, заламывая руки и причитая; двое солдат, облившись из ведра водой, нырнули внутрь, чтобы спасти то ли детей его, то ли бочонки с водкой…

Поздно ночью государь вызвал к себе Балашова.

– Отправляйся к Наполеону и объяви ему, что, ежели он намерен вступить в переговоры, они могут начаться хоть сейчас, но с одним условием: чтобы его армия вышла за границу, – сказал он, передавая министру запечатанное письмо. – В противном же случае я не стану ни говорить, ни слушать о мире.

Александр Дмитриевич замялся: он уже отправил свой обоз вперед со всеми вещами, у него нет при себе ни генеральского мундира, ни орденской ленты…

– Ну так достань где-нибудь! – в раздражении воскликнул Александр. – Возьми с собой полковника Орлова и через час непременно отправляйся.