В Смоленск Александр приехал с тяжелым сердцем. По пути он обогнал множество бродяг (назвать их солдатами – много чести), отставших от войны на целый переход и занимавшихся мародерством. Двух таких грабителей убили крестьяне помещика Храповицкого, не желая отдавать им хлеб. Мужиков заковали в кандалы и отправили к главной армии – на суд Барклая, хотя генерал грозил мародерам расстрелом. Месяца не прошло с начала войны, а в армии уже такое разложение! Но гнев, тревогу и печаль пришлось спрятать поглубже, придать лицу безмятежное выражение и выйти на балкон, чтобы объявить пестрой толпе, собравшейся на Блонье перед домом военного губернатора, о созыве ополчения и о заключении мира с турками. Новости были встречены бурной радостью; дом губернатора осаждали помещики из отставных офицеров, обещавшие вооружить своих крестьян и идти с ними навстречу неприятелю. Из Вязьмы государь отправил гонца в Москву к Ростопчину: предупредить, чтоб не устраивали никакой торжественной встречи, не нужно, он прибудет ночью.
…За парадными воротами с двумя массивными вазами на столбах высокий плечистый мужчина на мгновение остановился, разглядывая стоявший экипаж, затем решительно пересек мощеный двор, поднялся на крыльцо и застучал кулаком в запертую дверь. Ему открыл хмурый лакей: чего шумите, барин? Шесть часов утра…
– Дома ли его сиятельство? – спросил напористый посетитель, протиснувшись мимо лакея в сени.
– Дома, но не изволят принимать, – лакей заступил ему дорогу на лестницу. – У нас владыка Августин, не велено мешать.
Гость задумался.
– Тогда вот что, – сказал он, не обращая внимания на сердитый вид слуги, – принеси мне бумагу, перо и чернила, я напишу графу записку.
Лакей нехотя ушел, оставив мальчишку-казачка присматривать за странным барином, а тот достал из-за пазухи сверток, в котором что-то звякнуло.
Через полчаса, проводив архиепископа до кареты и вернувшись назад, граф Ростопчин взял с подноса, поданного лакеем, сложенную вчетверо записку и принялся читать: «Ваше сиятельство! Зов государев привел меня к верному слуге его. У меня нигде нет поместья, и я не уроженец московский, но где кого застала опасность Отечества, тот там и должен стать под хоругви отечественные. Обрекаю себя в ратники московского ополчения и возлагаю на алтарь Отечества на триста рублей серебра. Смоленский дворянин Сергей Глинка». Развернув сверток, который лакею строго-настрого велели передать графу в собственные руки, Федор Васильевич увидел серебряные столовые ложки.
…Толпа из купцов, мещан и крестьян, одетых как на праздник, обступила плечистого мужчину с непокрытой головой и золотой медалью в петлице. Его сочные губы над подбородком свайкой постоянно шевелились, звук звонкого голоса разносился далеко, но слов не всегда можно было разобрать. Обернувшись лицом в сторону Москвы, разостлавшейся на горизонте пестрой лентой, с белыми зубцами колоколен, выглядывавших из зелени садов, он говорил жарко, страстно, вдохновенно. Вот он размашисто перекрестился и сделал поясной поклон; слушатели тоже принялись креститься, повторяя последние слова: «За батюшку царя и Русь православную, под покров Царицы небесной!» Было около пяти часов пополудни, лица людей, дожидавшихся уже больше двух часов, раскраснелись от жары; взоры обращались в сторону заката, откуда должен был приехать государь. Однако курьер, направлявшийся в Москву, остановился на Поклонной горе сказать толпе, чтоб расходились: император нынче не приедет. Одни разочарованно потянулись по дороге к Дорогомиловской слободе, другие оставались в нерешительности. Сергей Николаевич Глинка тоже не знал, как ему быть: вернуться назад? Пойти вперед? Поколебавшись, он всё же побрел вслед за уходившим народом. Полицейский агент старался не терять его из виду, не попадаясь при этом на глаза.
…Лакеи внесли в зал светильники: солнце скрылось, не сидеть же в темноте. Громкие разговоры постепенно стихли до шепота, шепот сменился тишиной. Дамы обмахивались веерами, мужчины переходили с места на место. Радостное возбуждение уступило место тревоге, улыбки выцвели, лица вытянулись и побледнели. Раз или два чьи-то губы еле слышно произнесли: «Государь погиб». Часы на Спасской башне пробили десять; в раскрытые окна долетел шум множества голосов с Красной площади.
– Бунт, – тихо сказал Николай Никитич Демидов и коснулся похолодевшей рукой покрытого испариною лба.
«Бунт, бунт», – пробежало по залу, слившись в глухой гул. Василий Дмитриевич Арсеньев, губернский предводитель дворянства, быстрыми шагами направился к выходу; все смотрели неотрывно на затворившиеся за ним двери, как если бы из них должен был явиться Пугачев. Но появился вновь Арсеньев: государь жив и здоров, в Москву приедет завтра и прислал курьера известить о том народ, собравшийся на площади.
