Выйдя из дома губернатора, где помещался теперь маршал Даву, архиепископ Варлаам большими шагами направился обратно в здание консистории, стуча посохом о булыжники. В его душе клокотал гнев, который никак не удавалось усмирить. Они уверяли, что не пустят француза в Могилев! Князь Багратион обнадеживал графа Толстого, а граф Толстой удержал архиерея при пастве. Сам-то улизнул в последний момент, покинув малолетнего сына на попечение монахов!.. Сердце гулко стучало в груди, рубаха на спине взмокла, Варлаам почувствовал, что задыхается. Грешен я, Господи! Прости меня, окаянного! Он начал творить про себя молитву.
Члены консистории, занявшие свои обычные места, воззрились на преосвященного, вопрошая его взглядом. Костистое лицо владыки было бледно, на виске билась синяя жилка.
– Что ж, – сказал он сипло. – Пиши, Осип: «Для достодолжного по сему исполнения учинить со всею поспешностью всем подчинённым местам и лицам подобные предписания, а в комиссию ответное изготовить…»
– Владыко, не делай этого, – быстро произнес секретарь Демьянович. – Кому хочешь присягать? Это всё поляки, это ксёндз Маевский, гонитель православных, тебе яму роет! Не заставляй никого присягать, не то навлечешь на себя беду неминучую! Еще не вся Беларусь Наполеону покорилась. А ну как российская держава над французами верх возьмет? Все в Сибирь пойдем!
Прочие согласно закивали. Варлаам грозно взглянул на секретаря из-под густых бровей.
– Ты думаешь, что Россия будет благополучна? – спросил он и ощупал взглядом каждого. Протоиереи не отводили глаз, но ничего не отвечали. – Ну пусть будет Россия благополучна, а я в то время буду один несчастлив. Я велю присягать.
«Как бы не присягать?» – эта мысль стучала в голове Ивана Стратановича, не находя ответа. Протоиерей злился на владыку, не давшему ему вовремя уехать: «Я остаюсь – и вы оставайтесь». Как русские чиновники побежали один за другим, отец Иван сразу пошел в консисторию за паспортом, столкнувшись там с Иваном Вансевичем, который хотел того же, но оба ничего не получили, хотя со слезами просили преосвященного отпустить их, и Демьянович тоже за них просил. А там уж и поздно стало: на мосту через Днепр стояли французские караулы. Стратанович дважды пытался их миновать: с купцом Торочковым, потом в крестьянской одежде – его воротили. И теперь еще новая напасть!
От дверей церкви до самого алтаря выстроились в две шеренги французские солдаты при оружии; барабанщики ни с того ни с сего принимались выбивать какие-то сигналы, заглушая службу. По окончании ее дьякон громко зачитал текст присяги: «
После присяги отслужили обедню и молебен, поминая «Великодержавного государя императора французов и короля Италии, великого Наполеона, и супругу его императрицу и королеву Марию-Луизу». Согласно распоряжению новых властей, колокола к обедне и вечерне должны были звонить «тихо и непродолжительно», а от заката до рассвета и вовсе молчать.
В синагогах тоже приводили к присяге. А как быть евреям? Кого слушать, кому верить? Ребе Аарон из Карлина говорит, что Наполеон несет всем свободу и равенство, евреи получат такие же права, как гои. Старый ребе Шнеур Залман из Ляд говорит, что еще в первый день Рош ха-Шана ему было явлено: если Бонапарт восторжествует, судьба евреев исправится и богатство их возрастет, однако дети Израиля будут отторгнуты от Отца Небесного, если же одолеет царь Александр, удача и богатство отвернутся от евреев, зато сердца их соединятся с Отцом Небесным. И то плохо, и так нехорошо. Христиан французы заставляют печь хлеб из своей муки для армии Наполеона, а евреев – шить мундиры и боты. Всех портных согнали в бывшую православную семинарию… Даже тот, кому трудно жить, не торопится умирать. Долго ли всё это продлится? Вэй мир, война – большое болото: легко влезть, трудно выбраться; не додуманное головой докладываешь карманом…
