«Ну так это всё насмарку! Дворяне, городские и поповичи все в одну кучу: они же – и офицеры, и нижние чины. И всё это руками правительства». Он думал об этом, ещё когда в первый раз открыл эту книгу; он шевелил пальцами страницы и понимал, что, когда читал это раньше, смысл написанного до него не доходил: «…Солдатам постоянно твердили, что звание их «высоко и почетно…» Его память услужливо подбрасывала цитаты: «…но в действительности держали их на положении парий, не говоря уже о лишении… гражданских прав…»
– Да вот это уж действительно удивительно, но сейчас об этом уже никто не вспоминает. – Он не заметил, что говорит вслух. – Запретить вход в городские сады, предназначенные якобы для чистой публики. А что такое чистая публика? Мы в Индии, что ли?
«Запрещено ездить внутри вагонов трамвая, в некоторых городах, ходить по тротуарам!»
«В некоторых городах», – думал он, – так это в тех городах, где, наверное, и стояли гарнизоны! А Лапищев? Он из каковских? Наверняка не из поповичей или дворян! Мастеровой! И значит, и ему?.. – Сашик прикинул возраст Лапищева, тот упоминал, что «кис в окопах» где-то в Галиции. – И ему тоже нельзя было ездить в вагонах трамвая и ходить по тротуарам? А Духонин? – Тут Сашик почувствовал хрупкий холодок между лопатками. – Конечно, на штыки! А Деникин? Сын крестьянина! А Корнилов! Казак, не из богатых! Из грязи – в князи! А всё по «морде» и на «ты». Вот она – пропасть, – мысли пузырились и лопались, – вот оно – «кровище и гноище!» – Он думал словами Тельнова: – Сыны крестьянские и… Французская революция… Робеспьеры и Мараты! Керенский и Ульянов – из одной гимназии! А ещё кто-то пытается понять причины революции: «В морду!», «В морду!» и на «ты».
Книга лежала на коленях, он шевелил страницы, не читая их.
«А кто призывал Николая отречься от престола? Его же дядя! Его высочество Николай Николаевич!»
Листать и вчитываться уже не было сил. «Я её наизусть знаю. Всю!»
– Так! – Он решил. – Жечь. Только не в печке. Лето! Потянет дым из трубы… Завтра, в саду! Со всем остальным!
Он зажёг лампу, оглядел книжные полки и увидел под ними рядом с письменным столом урну для бумаг. «И со всеми этими черновиками. И так все знают, что я что-то пишу… расчеты… работа…»
Урна была заполнена скомканными шариками бумажных листов.
«Слава богу, что никто не знает, что это…»
Сашик положил брошюру под подушку, наклонился, придвинул к себе плетёную тростниковую корзину и достал верхний бумажный комок, расправил его на коленке и стал читать написанное карандашом: «Ха-ха! Тоже мне поэт – Тургенев! Писатель – Пушкин!»
Поднёс к лампе, и на мятом листе на секунду осветилось:
«Интересно, что она подумает, если я ей скажу, что это я? Так же поморщится, наверное, как от Вертинского?»
Тельнов прислушивался к Сашиной комнате, у него давно вошло в привычку прислушиваться к тому, что делает внук, даже когда он был в комнате один, и заглядывать в его комнату, когда того не было дома.
Сашик с детства воспитывался в любви и строгости: он должен был заправлять свою постель, чистить башмаки, в аккуратности содержать свои вещи; и он, и вся семья к этому привыкли, кроме Кузьмы Ильича. В первые недели, когда они с Александром Петровичем только-только приехали в Харбин, Кузьма Ильич почувствовал, что ему нечего делать. Он жил на всём готовом: Александр Петрович был принят на службу с хорошим жалованьем, Анна Ксаверьевна могла не ходить на работу и следила за домом, повар готовил еду, прислугой бегал китаец-бой, и единственной заботой, которой он мог себя посвятить, стал Сашик, и оказалось, что в доме Адельбергов этому никто не противился.
Когда позавчера он нашёл у Сашика брошюру Мартынова, то снова заволновался о внуке, как прошедшей зимой, когда он увидел его выходящим из гостиницы в китайском Фуцзядяне, а за ним – сотрудника советского генконсульства. Он тогда ещё хотел сказать об этом Александру Петровичу, поделиться с ним своей неясной тревогой, но почему-то испугался.
Он услышал, как Александр Петрович и Анна Ксаверьевна вернулись домой, их шаги и разговор.
«Опять не удастся поговорить с самим», – со странным успокоением подумал старик, это успокоение его почему-то напугало, и он закрылся в своей комнате.
«Давай-ка спать!»
Но мысли продолжали мучить Кузьму Ильича, он сел на свою скрипучую кровать, потом встал и подошёл к подсвеченному слабым светом лампадки образу.
«Господи! Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Безсмертный! Помоги! И наставь меня, старика глупого. Приведи к истине! Укрепи душу мою…»
