Внутренним слухом он снова услышал только что сказанное соседкой, и это его вдруг неприятно кольнуло. Однако в её cловах и эмоциях была правда. Дело в том, что китайские крестьяне не хотели уходить с плодородной, ухоженной ими земли; новые японские власти сначала уговаривали-уговаривали, потом подняли налоги, а потом окружили войсками и всех сожгли огнемётами. Конечно, это было жестоко, но, с другой стороны, зачем же тогда было завоёвывать Маньчжурию и привозить в неё столько японских колонистов-переселенцев. Это и была логика войны. Однако он не мог забыть, как в Куанчэнцзы, на большой узловой станции, сидя в коляске рикши, видел, как японский полицейский сначала разбивал палкой глиняные сосуды с молоком, которое китайцы тайно продавали русским, а потом поставил самого китайца на колени и бил его той же палкой по голове, пока тот не свалился, скорее всего мёртвый. Для русских было введено ограничение на содержание молочной скотины, а китайцам запрещено вовсе, потому что так было выгодно японским торговцам. Это и была политика «Великой Азии». Проходившие мимо убитого китайца русские, а для них китайцы и таскали молоко и даже научились взбивать сливки и делать сметану, отворачивались и, судя по их лицам, чувствовали себя виноватыми.
Однако неприятное ощущение от сказанного Ксенией Семёновной прошло, в приоткрытое окно поддувал приятный прохладный ветерок. Кэндзи вспомнил такую же ситуацию позавчера, когда он также стоял у окна и не собирался вести дорожный small talk.
Он вспомнил об этом, вздрогнул и посмотрел на часы. Да, это было всего-то двое суток назад: с больной похмельной головой он сел в поезд и не думал ни с кем знакомиться, а там был этот Сорокин. Теперь Кэндзи точно знал, что тот, кто представился ему англичанином Майклом Боули, был не кто иной, как русский полицейский и агент японской жандармерии Михаил Капитонович Сорокин.
Кэндзи оглянулся – в коридоре он был один, и в его голове снова выскочил тот же вопрос: «Зачем?»
Он хотел обо всём об этом подумать ещё вчера, но в капитанской рубке ему вдруг стало интересно, как это экипаж управляет таким тяжёлым, неповоротливым, как ему показалось, катером, и он отвлёкся, а сейчас вспомнил.
– Зачем он представился мне иностранцем? – прошептал он. – Кому он служит?
В том, что Сорокин выполнял чьё-то задание, Кэндзи уже не сомневался. Если японцам, любой из разведок, – это ещё ладно, большие руководители между собою разберутся, а если…
Где-то начиная с конца февраля или начала марта в городе прокатилась волна тихих арестов. Асакуса стал намного чаще встречаться с Номурой, почти каждый день машины жандармерии подъезжали то к одному, то к другому дому, и русские исчезали. В середине марта Асакуса собрал в миссии совещание, на котором присутствовали только японские офицеры, и объявил, что Харбин и вся Маньчжурия «набиты доверху» агентами НКВД. В конце апреля Асакуса провёл ещё одно совещание, на нём снова присутствовали только японские офицеры, и перед ними опять выступил Номура. Он доложил, что благодаря работе его ведомства было арестовано больше сотни советских агентов, причём, и он сделал на этом акцент, почти все они были белоэмигрантами, то есть людьми, которые пострадали от большевиков и должны были ненавидеть Советский Союз. Кэндзи больше всего поразила тонкая улыбка на лице полковника Асакусы, когда Номура, волнуясь и сильно картавя, переходя иногда на русский язык, рассказывал собравшимся о «героической борьбе с советскими шпионами», которую вели его коллеги из жандармерии.
Эту улыбку Кэндзи хорошо запомнил.
Тогда он сам стал анализировать сведения, которые доходили до него из разных источников, в первую очередь от коллег, и понял, что ничего такого, из ряда вон выходящего, не произошло: он ничего не прочитал особенного в ориентировках Разведывательного управления штаба Квантунской армии, ничего примечательного не поступало и из Токио.
Во всём этом была тайна, несомненно! И она так и не раскрылась.
Кроме того, – Кэндзи и на это обратил внимание, – Асакуса почти перестал интересоваться его работой по Большому корреспонденту и разработкой Адельберга-младшего. Это случилось – Кэндзи это помнил точно – через несколько недель после его поездки с Сашиком в лагерь Асано. Он ожидал, что по результатам доклада ему что-то поручат, будет какой-то новый поворот в разработке Адельберга, но Асакуса только читал справки о поведении «объекта» и не торопил с вербовкой. Соня Ларсен с её хабаровской тёткой была забыта совсем, и он о ней и вовсе больше не вспоминал. И про Сорокина не вспоминал.
Короче говоря, с середины апреля его работа вошла в обычное русло, однако он долго помнил то захватывающее ощущение, которое возникло у него, когда он выполнял поручение полковника Асакусы. Это было ужасно интересно!
Кэндзи переменил затёкшую от не очень удобного стояния у окна ногу, посторонился, давая пройти проводнику, взял у него с подноса стакан с чаем и стал размешивать сахар. Долька лимона плавала на поверхности, он прижал её ложечкой к стенке и выдавил, и долька утонула.
