Ну а о самой отмене вскоре забылось, фактически она не реализовывалась. В Москве только с сентября по декабрь 1920 г. было расстреляно 1,5 тыс. человек (по советским данным). В Петрограде за 1920 г. истребили свыше 5 тыс. В разных городах снова проявляли себя особо знаменитые палачи. В Москве — Вуль, Эйдук. Страшную славу стяжала следовательница-латышка Брауде. Она собственноручно обыскивала арестованных, как мужчин, так и женщин, забираясь при этом в самые интимные места. Приходила в неестественное возбуждение и начинала мучить обреченных. Пытки длились часами. «Она издевалась над своими жертвами, измышляя самые тонкие виды мучений преимущественно в области половой сферы» [55] Сама распалялась в ходе «допроса» и доходила до разрядки, превращая свои жертвы в изувеченные трупы. Особенно любила истязать юношей. Другой убийца, Орлов, «специализировался» на мальчиках, насилуя их перед расстрелом. А главный палач Московской ЧК Мага сошел с ума — во время одной из экзекуций с криком «раздевайся» бросился на коменданта тюрьмы Попова. Тот убежал, подоспевшие чекисты скрутили психа.
В Вологде 20-летний председатель ЧК творил суд и расправу, сидя в кресле на берегу реки — после допроса приговоренного заталкивали в мешок и кидали в прорубь. В Екатеринбурге наводили ужас палачи Тунгусков, Хромцов и латышка Штальберг. Здесь было уничтожено около 2 тыс. человек. Некоторых распинали на крестах, сжигали. В Кунгуре зверствовал Гольдин, заявлявший: «Для расстрела не нужно ни доказательств, ни допросов. Мы находим нужным и расстреливаем, вот и все». В Сибири решили устроить «соревнование» за экономию патронов — и некоторое время вместо расстрелов разбивали людям головы железной колотушкой [103].
Декреты об отмене расстрелов, изданные в качестве реверансов перед Западом, имели и кучу оговорок — в частности, они не касались прифронтовой полосы. А как раз там террор достигал максимального размаха. И после разгрома белых армий развернулись тотальные «зачистки». Северный край был отдан на расправу садисту Кедрову. Из-за того, что море замерзло, здесь белогвардейцы практически не смогли эвакуироваться, спаслось всего 2,5 тыс. человек, а 20 тыс. попало в плен. Развернулись и аресты среди мирного населения. Хватали горожан, которые сотрудничали с белыми властями или англичанами, крестьян — которые на Севере в большинстве сочувствовали белым. Сперва в Архангельске устраивались публичные казни на площади у завода Клафтона. Среди тех, кого расстреливали, были мальчики и девочки 12–16 лет. Но затем все же сочли, что прилюдно творить такие дела не стоит. И место для массовых экзекуций выбрали более глухое, под Холмогорами, где располагался лагерь для пленных, построенный англичанами.
Первую партию обреченных в 1200 человек Кедров погрузил на 2 баржи, и когда они пришли в Холмогоры, приказал открыть огонь из пулеметов. Зверствовала и его супруга Ревекка Пластинина — она лично расстреляла 87 офицеров и 33 гражданских, потопила баржу с 500 беженцами и солдатами, учинила жуткую расправу в Соловецком монастыре, после которой в сети рыбаков попадались трупы утопленных монахов. Казни шли всю весну и лето. К осени Архангельск называли «городом мертвых», а Холмогоры — «усыпальницей русской молодежи», эсеровская газета «Революционная Россия» свидетельствовала: «Интеллигентов почти уже не расстреливают, их мало». Когда в сентябре было решено провести «день красной расправы» (в годовщину постановления о красном терроре), то из местных жителей даже не набралось нужного количества жертв — расстреляли 200 крестьян и казаков, присланных в Холмогорский лагерь с юга [103]. Кстати, для сравнения. «Предатель» Юрьев, сдавший Мурманск англичанам, был приговорен к смерти, но его не казнили. Заменили 20-летним сроком заключения. А через полгода его вообще амнистировали, вышел на свободу.
Суровая «зачистка» осуществялась и на Юге. В Елисаветграде провели кампанию по выявлению родственников белогвардейцев, на расстрел отправляли даже детей 3–5 лет. Полтаву заставлял дрожать палач Гуров, Киев — Дехтяренко, Лифшиц, Шварцман. В Ростовской ЧК убивали по 50–100 человек ежедневно, иногда расстрелы шли круглосуточно. Для руководства репрессиями сюда приехал Петерс. Часто присутствовал при казнях, сам любил расстреливать. По свидетельствам красноармейцев, он взял с собой в Ростов сына, мальчика лет 8–9, который приходил с ним в расстрельные подвалы и приставал к отцу: «Папа, дай я!» В Ростове зафиксированы и расстрелы беременных женщин. Но вообще это была распространенная практика. Если непраздная, а мужа нет, значит, «связь» с белыми, «белогвардейское семя». В Омске беременным вскрывали животы, выпуская внутренности [56].
