Бросившись на ближайшего, он вцепился онемевшими пальцами в его горло и кровожадно завопил: «Хай!» Хрящи поддались, и он рванул изо всех сил, какие только у него оставались. Один был мертв, но осталось еще трое. Он надеялся, что те настолько разозлятся, что убьют его. Смерть стала единственной целью в жизни.
Пошатываясь, он отступил, а затем в прыжке ударил ногой в пах человека в маске. Остальные, отнюдь не бывшие дилетантами, схватили его и оттащили. Он пережил уже столько боли, что его ничто больше не волновало. Его мучения продолжались столь давно, что он ничего больше не боялся. Лишь две вещи имели для него значение – причинить им как можно больше вреда и добиться, чтобы его убили.
Они даже не разозлились. Собственно, они не злились никогда, хотя это было худшее, что ему когда-либо удавалось с ними сделать. Они оставались профессионалами. Избив, они перевернули его на живот и связали за спиной запястья, а затем локти. Он стонал и извивался, а потом вонзил зубы в обнаженную лодыжку. Вкус крови доставил ему ни с чем не сравнимое удовольствие, а когда сапог разбил ему губы, он попробовал и собственной. Казалось, он ничему не научится – сопротивление означало лишь новую боль.
Пропустив веревку через связанные локти, его подтянули наверх. Это была старая пытка, примитивная и не требовавшая особых усилий. Когда Насмешник оказался в камере, он весил на полусотню фунтов больше положенного. Одной лишь его тяжести хватило, чтобы вырвать плечевые кости из суставов. Какое-то время он кричал, а после того, как наконец лишился чувств, пришел кто-то и вылечил его, дав тем самым возможность подвесить его еще раз. В то время еще не было ночного шепота, только боль и постоянные попытки ее преодолеть. Зачем? Какая с того польза? И что ждет его на этот раз? Пять или десять дней на крюке? Или сразу к делу? Одно можно было сказать точно: еды он не получит долго. Еду давали только выздоравливающим. Когда его вообще кормили, давали тыквенную похлебку, две миски в день. На какой-то неделе была похлебка из капусты, но даже столь незначительной перемены хватило, чтобы поднять его дух. А потом снова тыквенная похлебка – или вообще ничего. Остатки его последнего ужина разбрызгались по полу, рот наполнился желчью. Он сплюнул.
– Придет день, – шепотом пообещал он. – Так записано в книгах вечности, на великой мандале. Когда-нибудь судьба повернется другой стороной.
Палачи закрутили его на веревке, он едва не лишился чувств от головокружения и боли. Потом его подняли под самый потолок и рывками опустили вниз. Его снова стошнило, но желудок был уже пуст. Палач утер ему рот. Он понял, что на этот раз все иначе, совсем иначе – по-новому.
Насмешник внимательнее пригляделся к человеку в маске. Тот посмотрел ему в глаза, по очереди приподняв веки, словно врач. В прорезях маски, в которых теперь не было драгоценных камней, Насмешник увидел такие же черные, как и его собственные, глаза. И сама маска была другая – вместо черного узора на золотом фоне ее украшал золотой узор на черном. Другой человек? Не похоже – ощущение было тем же самым.
В глазах его не было никаких чувств, никакой жалости. Это был взгляд специалиста, взгляд усталого крестьянина в середине дня в разгар посевной.
И все же эта маска… Отличия были незначительны, но ощущение чуждости исчезло. Насмешник порылся в пылающем чердаке своего разума. Маска, черные одежды и всегда скрытые под мягчайшими перчатками руки – все это было ему знакомо…
Тервола. Шинсан. Насмешник настолько хорошо их помнил, что был уверен – это не настоящий тервола. Он сам пошел бы на обман, если бы их роли поменялись. Маска… Теперь он вспомнил. Он видел ее под Баксендалем. Она лежала брошенная на поле боя после того, как О Шин отступил. Золотые узоры на черном фоне, рубиновые клыки, похожая на кошку горгулья. Как ему рассказала Мгла, маска принадлежала человеку по имени Чинь, предводителю тервола.
Тогда они решили, что Чинь погиб. Может, он выжил, хотя маска лишилась глаз-кристаллов…
– Чинь… Старый друг пришел на помощь, – прошептал Насмешник, пытаясь язвительно улыбнуться.
Тот никак не отозвался, лишь едва заметно поколебался, а затем сказал:
– Будет еще больнее, толстяк. Если потребуется – целую вечность. Я могу подождать. Или ты можешь послушать. И кое-что узнать.
– Я весь обратился в слух. С головы до пят – лишь два больших уха.
– Да. Так и будет. Время грубых действий прошло. Теперь ты будешь слушать и отвечать.
Выпрямившись, он направился к двери, в которую двое вкатили тележку. Насмешник стиснул зубы, хотя понятия не имел, что перед ним.
Однако человек в маске разъяснил ему предназначение чародейских орудий. Боль была еще хуже, чем раньше. Мучения причинялись с научной точностью и имели лишь одну цель – свести его с ума.
