Возвращаться к Игорю в кабинет не хотелось. Ночной газетный коридор, пустой холл, дрожащие в огромном окне огоньки — притягивали, как магнит. Неожиданно догадался: еще и потому я здесь, что соскучился по газете, по суетливой жизни, которой сам когда-то жил. Она затягивала, как омут, и даже сейчас, спустя столько времени, я ощущал зов темных водяных кругов.
Все-таки вернулся в кабинет к Игорю, хотя и не знал, о чем говорить: просить новое задание? предлагать какую-нибудь свою тему? Игорь навстречу не шел, это чувствовалось. Лучше всего было распрощаться, уйти, но идиотская привычка доводить все до конца не позволяла. Уйти, но только расставив все по местам!
Кабинет был пуст. От нечего делать взял полосу, посмотрел, что печатают. Целый подвал занимала статья под названием «Не верю!». Как явствовало из нее, «не верил» отцу — человеку гуманитарной профессии (какой именно, впрямую не говорилось, но по намекам угадывалось, что драматурга) сын, двадцати с небольшим лет. Он рос себе, рос, лопаясь от силком навязанного благополучия, пока вдруг не уяснил: отец — человек с двойной моралью, дома говорит одно, на сцену же проталкивает пьесы, где совсем другое. Вернувшись из-за границы, отец восторженно рассказывал о своих впечатлениях, в газетах же помещал статьи, где утверждал, что люди там умирают на улицах от голода. Очень нравились отцу заграничные поездки, причем не туристические — там давали какие-то гроши, — а представительские — с приемами, ресторанами. Если поездка вдруг срывалась, отец ходил мрачнее тучи. Дружить отец старался исключительно с людьми, стоящими на служебной лестнице выше его, что, впрочем, не мешало ему поддерживать добрые отношения: с мясниками, автослесарями, комиссионщиками, спекулянтами. Сын тем временем закончил спецшколу, репетиторы обучали его еще одному иностранному языку и музыке. Подспудно, однако, в нем вызревало неприятие сытой, бездуховной, беспроблемной жизни. Впрочем, автор особенно не гнался за моральными обоснованиями своего протеста, и это, признаться, настораживало. Он как будто был за что-то обижен на своего папашу и таким вот странным образом вымещал свою обиду. В довершение всего папаша помог ему поступить на один из самых престижных факультетов. Это-то и оказалось последней каплей, которая переполнила терпение сына. Все в родном доме сделалось ему омерзительным. На этом статья как бы обрывалась. Коротенькое редакционное послесловие приглашало молодежь и людей зрелого возраста порассуждать над вечной проблемой «отцы и дети», рассказать, как складываются отношения поколений в их семьях.
— Ну как тебе статейка?
Я и не заметил, что вернулся Игорь.
— Кое-чего, по-моему, в ней не хватает.
— Чего же? — насторожился Игорь.
— Не верится, что этот сынок сам будет жить по правде. Как-то уж он со смаком описывает папашу, будто и не ругает, а восхищается. И ведь чем, подлец, язвит: репетиторы к нему ходили. Так ведь это счастье — домашнее образование! Кстати, Игорек, вспомни, как ты маялся с английским. Вот бы где пригодилась спецшкола.
— Хочешь сказать: не в коня корм, — посмотрел на меня Игорь. — Раз имеешь возможность учиться — учись, думай, как принести пользу обществу, а не склочничай с папашей, так? Но тут ведь и другое. Так сказать, протест против фальшивого, бездуховного существования.
— Возможно, — согласился я, — только если я вдруг поругаюсь со своим отцом, это будет только мое, понимаешь, мое личное дело. При чем здесь газета, какие-то читатели? Они, что ли, спасут тебя от фальшивого, бездуховного существования? Во всяком случае, не с газеты надо было парню начинать.
— Да ты посмотри, кто автор, — засмеялся Игорь.
Фамилия автора была вынесена на поля, поэтому я и не обратил на нее внимания.
— Сергей Герасимов! Это наш, что ли?
