Наши трёхъязычные дети полностью

Ещё пример влияния немецкого, чрезвычайно раздражавший отца близнецов: «немецкое» употребление (неразличение) английских do и make. Многие немцы ассоциируют эти глаголы с немецкими синонимичными tun и machen. При этом do оккупирует значение ‘создавать’. Или заражается примером немецкого machen, который вообще с лёгкостью расширяет смысл (в комплекте с наречием или отделяемой приставкой). И вот итог: Do the door open! (ср.: Mach die T"ur auf!). (Глагол open при этом оказывается «разжалован»: становится «всего лишь» чем-то вроде немецкой приставки.) Когда дети достигли возраста 4+9, их папа жаловался, что перенос немецкой семантики (смысловое растягивание английского do) затронул даже те английские слова, какие до того использовались правильно. Put (on), take (off), turn (on / off) – всё заменялось на do[4]…

Этой кальке в речи наших детей – 6 лет.

Единственный случай переноса русского значения в английский язык – Анино washing car – ‘стиральная машина’ (3+1). Здесь семантика слова car расширена.

Словотворчество по моделям чужого языка, как ни странно, у нас редкость.

Во время одной из поездок в Америку (4+7) мы услышали «уменьшительно-ласкательную» форму имени бабушки: Гейлик. Русский образец вообще-то мужского рода: козлик, зайчик – но разве это имело значение при нашей-то путанице в роде-поле…

Иное дело – формотворчество, тут примеров можно привести множество.

Чтобы правильно интерпретировать многоязычные «самоделки», нужно учитывать обстановку «самопального» языкового «производства». То есть тут важен контекст: на каком языке дети в данный момент говорят. Например: gefoundet (Алек, 4), gejumpt, gedroppt (Алек, 4+7) кажутся попыткой ввести в английский немецкую форму прошедшего времени. На самом деле тут что-то другое. Ведь все эти формы обнаруживаются в немецкой речи: Du hast es gedroppt… У Ани в 4+10 в немецкой фразе – похожее geдвигать, только с русской частью.

В Анином geдвигать русский компонент, начальная форма глагола, «оправдан» тем обстоятельством, что в прошедшем времени сильных немецких глаголов gelesen, gegeben, gelaufen кажется присутствующим инфинитив.

Суть дела в том, что сам немецкий корень (выпавший из памяти?) заменяется английским или русским. Лексическая вставка из другого языка приспособляется к законам того языка, на котором в данный момент говорят дети.

Чаще всего у нас именно это и происходит: дети «импортируют» иноязычный «стройматериал» на «стройплощадку» языка, на котором в это время работают.

Именно по такому принципу Алек выстроил для своей русской речи забавные «русско-немецкие» словоформы лахает и стопает. Обе – не «времянки», но окказионализмы-долгожители, они впервые были образованы в 4+3 и остались надолго (до 6!). Первое, видимо, ассоциативно-аллитеративно сцепилось с русским хохочет, второе закрепилось в силу его лаконизма – ср. правильное останавливается. Того же типа, по сути, и уже упоминавшаяся обрусевшая фюся у Ани (Ауч! Стукнуло мою фюсю!, 3+4).

В русском тут вспоминается, прежде всего, притяжательное прилагательное мамано (Аня, 5+5), где мама включено не только одним корнем, а полностью (вместе с окончанием) – по немецким и английским образцам.

При всех наших трудностях со склонением они оказались всё же не так велики, как можно было ожидать. Система склонений почти отсутствует в английском и достаточно сложна в русском, однако идею «склоняемости» укрепил немецкий. В итоге, к 6 годам Аня изменяла существительные, местоимения и прилагательные в целом правильно. Алекова же речь… скажем так, сравнима с речью большинства двуязычных детей.

В английском немало случаев переноса форм русского происхождения. Например, пропуск вспомогательного глагола: What you doing? (Как в русском Что ты делаешь? – у Ани, 3+4. Не по немецкому образцу! В этом случае изменился бы порядок слов – ср. Was machst du?).

Вот ещё случай словоизменения по русской модели – попытка Алека, в 4+7, склонять английское слово «бабушка»: «грэндму».

Уже говорилось, что самые стойкие грамматические ошибки во всех трёх языках оказались связаны с категорией рода; у Алека они наблюдались и на подходе к шестилетию. Можно ли объяснить трудности с родом «влиянием» какого-то языка на другие?

Каких-либо закономерностей тут не просматривается. Если «влияние» и есть, то не одностороннее. Точнее, причина – самого общего характера.

То есть Алекова птица «он» не потому, что в немецком der Vogel мужского рода. У Алека киска – тоже мужского рода, хотя немецкая die Katze – «она».