Мне из всего перечня интереснее креативное, как говорят в Северной Америке, или дивергентное, как это называют в Англии, мышление (успешность в ответах на вопросы открытого типа, где не может быть «правильного» или «неправильного» результата). Фантазия наших детей не раз доставляла нам приятные сюрпризы – но не буду ли я, как любая мама, пристрастна в предположениях, что наши дети в этом отношении являют собой нечто особенное?
Скорее всего, они просто обычные (разве что говорящие на трёх языках) дети. Впрочем, мы ведь и не ждали от них ничего особенного. Не собирались растить юных гениев…
Значит ли всё это, что мы полностью довольны развитием наших детей, что мы ничего не упустили из виду – и рекомендуем наш опыт для подражания?
Это не так.
Мы не стали бы пропагандировать многоязычное (трёхъязычное) воспитание как занятие лёгкое, беспроблемное и обещающее многие заманчивые плоды. Нам было очень трудно, сын наш доводил нас порой до отчаяния, мы снижали планку ожиданий, результаты начали нас удовлетворять лишь годам к пяти… С другой стороны, мы, конечно, не стали бы отговаривать родителей от попыток привить детям, кроме языка среды, родные языки, да и от более смелой цели – сбалансированного многоязычия.
Что мы сейчас сделали бы иначе?
Мы и сейчас всё ещё только собираемся ввести «индивидуальный подход» в воспитании. Больше заняты тем, что подтягиваем сына, в итоге дочь развивается, наверное, не так интенсивно, как могла бы, будь она одним ребёнком в семье.
Мы, к сожалению, недостаточно времени уделяли языку и не очень активно влияли на речь детей; опыт приобретался медленно, воспитатели отставали в развитии от воспитанников…
Наверное, мы всё-таки попозже отдали бы детей в садик с третьим, чужим (для нас, родителей) языком. На год (или даже на два) позже. Двухлетний возраст – далеко не самый лучший временной пункт для введения нового языка. Всё же, пожалуй, отвели бы малышей в сад в возрасте где-то между 3–4 годами. Детсадовские воспитатели в один голос уверяют: детям старше трёх много труднее вписаться в группу…
Если бы мы могли вернуться на несколько лет назад, мы, наверное, использовали бы специфическую берлинскую возможность: поместили бы детей в двуязычный садик. Нам когда-то казалось, что такой садик неизбежно нарушит баланс в пользу одного и в ущерб другому из наших семейных языков. Теперь, когда решено, что дети пойдут в немецко-английскую школу, я иногда жалею об утраченном шансе усилить русский в одном из двуязычных русско-немецких садиков. Жаль, что я узнала о них слишком поздно, – в итоге взвалила на себя почти непосильную ношу.
Впрочем, размышления на тему «А что было бы, если бы…» / «Можно было бы сделать ещё и то, и это» – дело праздное. Не бессмысленны ли сожаления «задним числом»? Да и в качестве советов тем, кто идёт за нами, они мало пригодны: давать советы имеет право лишь тот, кто накопил некий реальный опыт. Фантазии же о несбывшемся легко могут оказаться иллюзиями…
Детское многоязычие в семьях, проживающих вне родины, – элементарная жизненная необходимость. Лишь родной язык даёт родителям максимальную лёгкость и свободу самовыражения.
Но многоязычие возможно в разных формах, в разной степени. И прежде всего: пассивное, активное… Что, соответственно, требует разных родительских усилий. Поэтому родителям очень важно с самого начала решить, какого именно многоязычия они хотят для своих детей. Если говорить о нас… Нам хотелось (бы) максимально близких отношений с нашими детьми, когда они подрастут (прежде всего, когда войдут в переходный возраст). Глубины в общении. По нашему мнению, кратчайший путь к этой цели обеспечивают родные языки родителей. Потому мы и пытались прививать детям наши языки, насколько хватало времени и сил. Мы решили, что сбалансированное многоязычие будет если не нашей задачей, то
Принцип «Один родитель – один язык» подтвердил себя и в практике нашей семьи. Мы проводили его последовательно, добиваясь того, чтобы и дети говорили с нами на наших языках. Это оказалось легче, чем думалось: «фазы отказа» мы практически не пережили. Была, правда, «фаза молчания» у нашего сына: пойдя в садик, он некоторое время сопротивлялся попыткам «разговорить» его на каком-либо языке. Как только Алек эту стадию миновал, преодолевать нам оставалось разве смешение языков и речевые неправильности.
