– Один представитель Белоруссии проголосовал против на сессии Верховного Совета. Так чуть мандата не лишился. Не голосуй против! А получилось… Он читал. Прозевал вопрос: «Кто за?». Но выставил машинально руку, когда гремело уже «Кто против?».
Ия подхватила разговор:
– Я тоже на уроках истории в школе читала роман. Вдруг слышу от учительницы: «Этот махровый бандит Деникин!» Я вскочила. А училка: «Сидите. Не о вас речь. О Деникине».
Обозреватель Романов неприязненно долго пялился на Ию, взобравшуюся на стул с ногами, и спросил:
– Вы что так на ногах сидите?
– Я всегда так сижу.
– То-то ж. Как на вас ни поглядишь, всё у вас бампер[119] в грязи.
В обед сбегал в журнал «Наш современник». Дали переводить очерк о Днепрогэсе для двенадцатого номера.
До полуночи печатал в тассовском машбюро.
И дома не без новостей.
Вечером Анохин сбегал в ГУМ. Принёс в газете куски гитары. В драке пострадала.
Склеил он кусочки. Теперь сидит под окном. Играет и поёт:
Влетела радостная Леночка Хорева, тряся над головой газетами. И ко мне:
– Ликуй, Санушка! Ленка-пионерка, – похлопала себя по груди, – тащит тебе только добро!
– С каких это пор ты стала Ленкой-пионеркой?
– А как стала редактировать вестник «Пионер». Не перебивай! Я болела. Провинциальные газеты, конечно, не видела. Вот сейчас перелопатила часть. И обнаружила. Сразу аж две газеты дали тебя! Работа на мой вестник «Пионер» видная. Заводи скоросшиватель, куда будешь собирать свою тассовскую классику.
– За мною дело не закиснет.
Я тут же на скоросшивателе написал:
И занёс в свою копилку обе первые публикации в пионерских газетах «Зирка» (Киев) и «Юный ленинец» (Кишинев».
Высылаю переводы с украинского Илье Суслову, заместителю заведующего клубом «12 стульев» «Литературной газеты».
«Илья Петрович! По довольно авторитетным слухам, Ваша персональная корзинка давно пустует. Эту весть я принял близко к сердцу. Ближе некуда. Посылаю… И если что-то по ошибке роковой окажется на странице «Клуба», я только молча разведу руками: в нашей жизни всякое случается.
С задания возвращаюсь в контору трамваем. Взял билет. 743158. Счастливый!
Неужто что-то и прибудет от этого счастья?
Последние месяцы я хлопочу о выделении мне комнаты за выездом. Моё заявление в Ленинградский райисполком подписали заместитель Генерального директора ТАСС Постников и заместитель председателя месткома ТАСС Шабанов.
В коридоре наткнулся на Шабанова.
Он печально мне улыбнулся:
– А комнатка-то ваша сгорела?
– Райисполком спалил?
– Если бы…
– Кто подставил ножку?
– Ваше низовое начальство. Серов… Колесов…
Я в редакцию международных связей. К Серову.
– Володь! Это что же такое?
У этого понтовоза[120] вид порядочно напакостившей сучонки.
– Это не я, – отбрёхивается он. – Это Колесов.
– Да вы садитесь, – предлагает мне из-за соседнего стола масляный партайгеноссе Шишков, вчера вернулся из ГДР. Как обычно, он сиял приторной улыбкой, в которую переложили сахару. – Садитесь. Правды в ногах нет.
– Нет её и в верхах. Где же мне жить? Поставить койку на Красной площади?
– Заявление недействительно без треугольника, – говорит Шишков. – Нужна подпись парторга. Я поговорю с Пименовым. – И к Серову: – Володь, к тебе Анатолий обращался?
– Официально нет.
– Зачем ты врёшь? – резанул я. – Моё заявление лежит у тебя. Я с тобой трижды говорил. Ты обещал помочь.
– А почему ты не хочешь зайти к Колесову?
– Только в этом и загвоздка? Так я уже одной ногой у него в кабинете.
– Николай Владимирович, – с порога обращаюсь к Колесову, – тут такая карусель с жильём…
– А при чём тут ТАСС? Правительственная организация?
Он брызжет ядовитой слюной из стального цельно-металлического рта. Лицо – жевал верблюд да выплюнул – стакановца. Глазки бегают…
– Помочь бы не грех…
– А почему мы должны вам помогать? Вы здесь год. Но разве сравнить вас с Димой Дмитриевым. Специалист! Жить тоже негде. Хоть в сарай иди живи.
– Так я уже живу в сарае! Я ж за выездом прошу…
– Люди по пятнадцать лет ждут за выездом.
– Им есть где жить.
– Ну почему я должен отдавать вам квартиру?
– Да про какую вы квартиру? Всего-то надо подписать заявление в райисполком.
– Ну… Раз вы пошли через голову…
Оказывается, вон где собака зарыта. Сам гневается, что его обошли.
– Давний тассовец Петрухин, – мямлю я, – посоветовал идти сразу к Шабанову.
– Подумаешь! Петрухин тут фигура!
И в его гневе я слышу подтекст: здесь фигура я!
