Свою вину он усугубил ещё и тем что, уходя, как-то по нечайке цапнул бутылку кагора.
Это дало Лидии повод заявить:
– Ты не в дом – из дому всё тащишь! «Его выбросило на обитаемый остров и через полгода остров стал необитаемым». Разве это не про таких, как ты, писалось в одной газете? Л-ладно… Переживу. Всё питьё, что снесли и не выпили гости, я сплавила Верке в магазин. Осталась я с барышом.
Он обнял гитару, вальнулся на бок и тут же заснул. Как отрубился.
Я не хочу его будить. Маленького, обиженного, незлобивого. Я снимаю с него «гумовские» башмаки, накрываю его одеялом и на цыпочках выхожу из комнаты.
Лёгкого тебе сна, горький старый мальчик.
Вернулась Аккуратова из отпуска. Привезла на себе пуд солнца. На весь год!
На неё смех напал. Всё утро грохочет.
– Может, закроемся? – спросила она.
Гробовое молчание было ей ответом.
Она прожгла к окну и закрыла.
Татьяна села редактировать. Оставила авторский заголовок «Лесная архитектура завода».
Медведев насупился:
– Разве архитектура может быть зелёной? Можно сказать: зелень и архитектура завода. Но нельзя сказать: зелёная архитектура.
– Можно! – пробормотала Ия, зевая. – Например, зелёная тоска.
Чужие деньги считать неприлично, а свои – грустно.
Больнее всего, когда бьют рублём.
В коридоре меня перехватил Беляев:
– Распишись!
И протягивает какой-то листок.
– За что расписаться-то?
– Что переводишься в литсотрудники на 120 рэ. Это общий список. Ты не один.
– Я подумаю.
– Подумай. Не подпишешь – автоматически вылетишь из сотрудников ТАССа.
Мда-с… У всякого додика своя методика. Спесивый пендюк Колесов – пальцы веером, спина шифером! – уже целый год навязывает свою идиотскую перестройку. И соль её в том, чтоб всех редакторов перевести в литсотрудники. А зачем? Какой смысл?
Вот этого никто и не знает. И сошлись на одном.
Колесов – главный редактор главной редакции союзной информации. И вокруг на этаже тьма-тьмущая рядовых редакторов.
Разве это порядок?
Кто я, пан Коляскин? И кто они? Но все мы редакторы!
Это непорядок! Редактор должен быть один! Я! Главный! Коляскин! А их не должно быть. Пусть перескакивают в литсотрудники. В общее стадо. В общак.
Иной причины пертурбации так никто и не доискался.
Я к Медведеву:
– Беляев велит расписаться. В новой должности я теряю тридцать пять рублей. Чистыми у меня будет выходить одна смехота.
– Ничего. Будешь писать. Будешь получать не менее двухсот.
И я расписался.
С вечера я оставил репродуктор включённым, и в шесть он заговорил. Разбудил меня.
Я натянул старую анохинскую рыжую рубаху и полетел в ТАСС. Славь Бога, не опоздал. Как раз поспел к отходу автобуса на Краснопресненское овощегноилище.[130]
Едем.
Молодые. Беззаботные.
– На базе есть хорошая столовая, – поясняет условия работы наш старшой Мартыненко.
– Вопрос на засыпку. А коньяк там есть?
– Коньяк, мышьяк и прочий як надо брать с собой. А вы не догадались?
– Мазилы! – слышен глухой шлепок кулака в ладошку.
– Работать придётся мало. Три-четыре часа… Хорошенько… И по домам! Разгрузили вагон и хватит! На месте я выдам вам халаты и перчатки. Вернёте их потом Макарову. Этот начальник хозчасти такой скупердяй. Если не вернёте, рыдать будет!
– Мы не позволим, чтоб он проронил хоть слезинку!
База.
Сколько здесь добра с полей! Вся Россия съехалась сюда, киснет под дождём. И ждёт нас.
Мы хмелеем от увиденного.
За монбланами фруктов, овощей в ящиках мы натыкаемся на громадные бочки.
Гусь из ГРИДЗа[131] валит одну бочку на бок, вспрыгивает на неё и пляшет папуасом, вереща:
– Не пустая! Не пустая!
– А с чем?
«Папуас» спрыгивает с бочки, вырывает затычку.
Ему подают высокий пластмассовый стакан. В него радостно журчит из бочки что-то красноватое.
– Ну, кто смелый?
Все жмутся. Боятся пить.
Тогда «папуас», пошатываясь со вчерашнего буревестника,[132] широким жестом со стаканом обводит всех:
– Я пью и умираю за вас, братие!
Он осушает стакан. И не падает. А улыбается:
– Соковый полуфабрикат! Там, – стучит себя стаканом по животу, – будет фабрикат.
Все слетаются к бочке. Наваливаются керосинить.
Уже захмелелый парень побрёл меж бочек со шкворнем и протыкает их. Из бочек бьют тонкие струйки. Смельчаки ложатся под струи, ловят их ртами.
За парнем со шкворнем спокойно ходит флегматичный мужичок с базы и молча забивает дыры. Скоро это ему надоедает. Он поднимает топор на изготовку и тихо говорит нашему гусю:
– Вот так и буду я весь день ходить за тобой? Ты – открывать, я – заколачивать? Мне что? Мне не жалко… Да потра́витесь. Сырец ведь недоработанный.
У наших мигом скукоживается интерес к бочкам.
Все двинулись к вагонам.
По пути уминают виноград, дыни.
Мне захотелось арбуза и я подбежал к пятачку за забором. У входа солдат с ружьём говорит:
– Не я тут главный, а она, – и показывает на девушку.
Я с поклоном:
– Здравствуйте, главная девушка!
Мне в ответ сердитое:
– Здесь нет девушек!
