— Патентованный, — Стропов сделал сердитое лицо и надулся, чтобы не засмеяться. — Патентованный… бедняк. Истины ради надо сказать, что мои лекции Лев Борисович слушал внимательно. Потом я был его руководителем, когда он писал кандидатскую диссертацию…
Академик устало взглянул на Стропова. Но что можно поделать с человеком, которому вдруг захотелось пуститься в воспоминания о прошлом? Стропов понял его взгляд и переменил разговор.
— В вашей работе, Лев Борисович, — подался всем корпусом вперед Стропов, — в ваших поисках и исследованиях вам, кроме всего прочего, еще придется столкнуться с так называемым психологическим барьером и нужно будет преодолеть его. У старых металлургов, да не только у старых, но и у молодых, является настоящим праздником выпуск очередной плавки. Беспрерывный процесс лишает их этих торжественных моментов. Мы зачарованно смотрим на огненный вал в момент выдачи расплавленной стали. Это — моя слабость и слабость десятков тысяч сталеваров, их подручных, в общем, всех тех, кто имеет прямое или пусть даже косвенное отношение к нашему горячему цеху. Теперь представьте, вы приходите к этим людям и говорите, что с этим надо покончить… Я не уверен, что даже ваши старые добрые сибирские друзья в этом вас с радостью поддержат. Эстетическое чувство здесь приходит в известный разлад, в конфликт с рационалистическими выкладками экономики. Это мое замечание касается только второстепенного вопроса. Подлинно красиво лишь то, что разумно. Магистральное развитие металлургии идет по пути беспрерывных процессов. Перспектива большая, и соответственна ей должна быть исследовательская работа.
— Итак, принципиальных разногласий нет, — подытожил академик. — Я вас попрошу, Лев Борисович, к нашему ближайшему заседанию подготовить конкретные предложения.
— Вы, кажется, переселились в новую квартиру? — вспомнил Стропов.
— Да, сегодня у меня как раз новоселье…
— Есть поговорка: два новоселья равны одному пожару, — произнес Алексей Антонович сквозь смех и кашель.
— Как ваше здоровье? — спросил академик у Льва Борисовича.
— Грех жаловаться, — ответил Лев Борисович. — Правда, в молодости у меня обнаружили порок сердца и выдали даже «белый билет». А во время войны ушел в ополчение, воевал, шагал с полной выкладкой, форсировал реки, был тяжело ранен, лежал в госпитале на операционном столе — и все это с моим злосчастным пороком, — и, как говорится, выдюжил. После войны тоже были тяжелые годы, я бы сказал, лично для меня иногда даже более тяжелые, чем во время войны. Алексей Антонович знает…
— Да, — Стропов грустно покачал головой, — одно время завотделом кадров нашего института каждый раз заходила ко мне и настаивала, чтобы я уволил Льва Борисовича. «Что, собственно, вы к нему имеете?» — спрашивал я у нее. «Лично я ничего не имею, — отвечала она. — Он порядочный человек и, насколько мне известно, хороший специалист, но я получила сигнал». — «От кого?» Она называла сотрудника, который уже давал «сигналы» и на других работников. Этого подлого сигналиста мы в скором времени вышвырнули из института.
— Прежде всего, наука начинается там, — заметил академик, — где перестают слепо верить в авторитеты… Ну, значит, мы договорились, — обратился он к Льву Борисовичу. — Если вам нужно время, чтобы подумать о переезде… Пожалуйста, мы подождем.
— Мне кажется, план хороший, разумный. Он мне нравится. И я полагаю, что сотрудникам моей лаборатории план этот тоже понравится. Во всяком случае, большинству… — сказал Лев Борисович.
Возвращаясь в такси домой, Лев Борисович думал о том, что он не может не ехать, когда речь идет о деле, которому посвятил всю свою жизнь. Но тут же перед ним всплыли многочисленные трудности, которые нужно будет преодолеть. О них пока что не хотелось думать. Он сидел в кабине рядом с шофером и смотрел на освещенную фарами дорогу, несущуюся навстречу, пытаясь вспомнить фамилию графа или князя, владевшего когда-то домом, в котором он только что был. Переворошил в памяти всех Трубецких, Голицыных, Ермоловых и все-таки не вспомнил…
Вечерами микрорайон светится всеми своими новыми тысячами окон, но постепенно свет тут и там гаснет. Раньше всего обычно он гаснет в кухнях — домочадцы поужинали, хозяйки помыли посуду, сняли с себя фартуки. В одиннадцать часов, а порой немного позже диктор телевидения желает зрителям спокойной ночи, и те, усталые, облегченно вздохнув, выключают телевизоры. Сквозь гардины уже не сеется на улицу голубоватый свет экранов. Вскоре остаются гореть только дежурные лампы у подъездов и на лестничных площадках, да кое-где еще светит лампочка в квартире. Светлое пятно от нее не исчезает, лежит светлячком на крохотном кусочке тротуара или на тропинке, а то и притаится в траншее, на недавно уложенной там трубе.
Был уже второй час ночи, но Лев Борисович еще сидел за столом в своем кабинете. Свет настольной лампы проникал на улицу, прокравшись между половинками гардины, а в коридоре пучок лучей, скользнув в приоткрытую дверь, улегся на красной каемке ковровой дорожки.
