Меня заперли внизу, в камере. Потребовала, чтобы меня впустили к мужу. Он объявил голодовку, его посадили в карцер. Тогда я поняла, что мало чем смогу ему помочь, находясь в тюрьме. Если буду на воле, у меня будет больше шансов оказать ему помощь. Стала подумывать о том, как бы поскорее выбраться отсюда, но сделать это оказалось непросто. Вход в тюрьму — широкий, выход — узкий. На меня уже тоже успели завести дело, папка с протоколами с каждым днем все больше пухла. Мы с Левой так бы, наверно, и не выбрались из Павиака, если бы не МОПР… Удалось «обменять» Льва, нас выпустили из тюрьмы… Мы приехали в Советский Союз, в Киев, к моей маме, к нашему сыночку Мотеле… Он за это время подрос, ходил уже в школу. Когда началась война, мы эвакуировались сюда, в Рудинск. Мотл устроился на завод, а я каждый день сопровождала Леву в институт, где он читал лекции студентам. Он ходил и в цехи к рабочим. Я, конечно, была рядом. Вводила его в аудиторию, помогала подняться на кафедру, а потом, когда лекция заканчивалась, отводила его домой. Бывало, знакомые говорили мне:
«Мина, вам тяжело, должно быть».
«Нет, — отвечала я. — Как мне может быть тяжело с таким человеком».
Когда я выходила с ним на прогулку, он меня всегда изумлял. Он рисовал в своем воображении надвигающийся вечер, закат, радугу, просто цветок, который я держала в руке, и так получалось, что он видел все это ярче, живее, нежели я наяву. Лежа в больнице, он декламировал стихи, где были такие строки:
Как-то раз, было это после обеда, сижу я в палате у Левы, возле него, на кровати. Он держал мою руку в своей. Незаметно его рука тихо выскользнула из моей. Я взглянула на него. Зрачки его глаз по-прежнему отливали синевой, и прошла, кажется, вечность, прежде чем до меня дошло то, что случилось.
Мина умолкла, затем обратилась к Любе:
— Ты хотела знать, дитя мое, не приходишься ли нам родственницей? Я видела, как внимательно ты меня слушала, сейчас вижу слезы на твоих глазах. Ты мне кровная родственница. Конечно же родственница… Приходи ко мне почаще. А теперь, дети, — она перевела взгляд с Любы на Феликса, — пойдите и прогуляйтесь. Я хочу немного отдохнуть…
Люба, вне всякого сомнения, понравилась Зеглманам из Рудинска. Она оставила хорошее впечатление у старшего и у среднего поколения, пришлась по душе и молодым Зеглманам. Старшие оценили ее интерес к их родословной, ее желание побольше узнать о дедах и прадедах. Благородное дело — девушка ищет, нащупывает родственные нити, пусть даже дальние. Она могла часами сидеть, внимательно их слушать, временами делая у себя в блокноте какие-то пометки. Зеглманы, принадлежащие к среднему поколению, видели в ней человека, который способен вникать в интересы других людей, понимать их тревоги и заботы. Ну, а о молодом поколении Зеглманов нечего и говорить — они без всякого колебания приняли Любу в свой круг. Еще бы — такая красивая девушка, к тому же умница, и притом жизнерадостная, бодрая. Она понравилась всем молодым Зеглманам, но, пожалуй, самое сильное впечатление произвела на Феликса. Прошло три недели, как он защитил в рудинском металлургическом институте кандидатскую диссертацию, и отец его, Марк Львович, бабушка Мина, друзья Феликса и конечно же он сам — все вздохнули с облегчением. Самое большое облегчение испытывал, разумеется, сам кандидат. Парню четвертый десяток пошел, а он еще времени не нашел жениться. И должно же так случиться — словно добрый ангел ниспослал Любу. Увидев ее в первый раз, он сразу решил: «Это она».
Теплый тихий летний вечер окутал город, когда Феликс и Люба покинули кинотеатр «Магнит», где посмотрели трогательный, но почти забытый фильм «Время любить». Феликс провожал девушку до гостиницы. Кинотеатр «Магнит» находится в правобережной части города, гостиница — на левом берегу. Разумнее, очевидно, было бы сесть в трамвай или автобус, — расстояние немалое, но они отправились пешком. Прошли длинный мост, соединяющий обе части города, миновали дамбу и свернули влево, где тянулась высокая ограда, отделяющая шоссе и тротуар от заводских корпусов.
— Ты перебирайся к нам: у нас, на правом берегу, воздух гораздо чище, — сказал Феликс и закашлялся, как бы подчеркивая этим кашлем значительность сказанного им. — Завтра будешь ночевать у нас. Мы тебе выделим комнату.
— А отец? Я ведь здесь, в Рудинске, с отцом, не одна.
— Для отца тоже места хватит. У нас квартира большая. Если хочешь, можете уже сегодня к нам перебраться. Это дело можно организовать оперативно, в два счета. Позвоню Радику, пусть подъедет на своей машине и захватит вас вместе с вашими чемоданами.
— У нас немного поклажи, мы — легкие пассажиры, — заметила Люба. — А кто такой этот Радик?
— Двоюродный брат.
— Его фамилия тоже Зеглман?
— Да, Зеглман.
