Это такое «но», что о нем нужно много, слишком много рассказывать, так уж лучше промолчать. И она умолкает. Для того чтобы все порассказать, кто такой Ньома, что он собой представляет, нужен не час и не два. Девушка, которая выйдет за него замуж, безусловно будет счастлива. У Ньомы золотые руки, стоит только взглянуть на книжный шкаф, что он смастерил по новейшему образцу — без единого гвоздя, все держится на шурупах и винтах, полки застеклил, как заправский стекольщик. Ну, а после шкафа он взялся за магнитофон. Старый, негодный магнитофон стал работать, как новый. Отец Ньомы тут же напел «Вейте, вейте, злые ветры» и «Больного портняжку», мать Ньомы тоже напела старинную песенку, младший брат, Эдик, не утруждал себя, он просто списал с тонкой гибкой пластинки ужасно шумную, гремящую джазовую новинку. Только один Ньома не записал ни своего голоса, ни чужого, наслаждаясь тем, что лента крутится и поют другие… А в прошлом году он вдруг приобрел старый «Москвич», пробежавший на своем веку положенное количество километров и еще столько же сверх этого количества. Купил рухлядь, затем чтобы ежедневно после работы без конца возиться с ней, обновлять, и действительно обновил. Теперь его «Москвич» всем «москвичам» родня, хоть поезжай с ним на парад.
Несомненно, Ньома родился, чтобы быть крупным инженером, поэтому его друзья немало были удивлены, узнав, какую профессию он избрал себе. Если бы кому-нибудь сказали, что он закончил физкультурный институт и работает тренером по боксу или выучился на кондитера и является тем самым искусным мастером, чьи чарующие именные торты славятся в столице, то удивлялись бы гораздо меньше. Почему бы и нет? Здоровый парень, ловкие руки, умеющие делать все. Однако Ньома выбрал что-то совсем другое. Не столяр, не радиотехник, не инженер, не тренер по боксу, не кондитер… Он закончил Историко-архивный институт и работает в одном из московских архивов.
Правда, в институт он поступил довольно случайно, после того как не выдержал экзамены в университете, но постепенно он втянулся в круг интересов по своей будущей специальности. Во время учебы он практиковался в различных крупных архивах, помогал там разбирать материалы, каталогизировать фонды. Множество разрозненных, пожелтевших листков, иногда с обгоревшими краями и таких ветхих, что кажется, они рассыплются, превратятся в труху, как только дотронешься до них, Ньома уже держал в руках, сидя в большом архивном зале у того или другого стеллажа, заполненного картонными коробками и освещенного голой, без абажура, большой лампой, которая как бы ярко ни горела, свет ее, рассеявшись, пропадает в бесчисленных лабиринтах, и поэтому темновато. Ньома принимал участие в обработке архивов писателей, драматургов, классифицировал их материалы и часто, углубившись в эти материалы, так ими увлекался, что ему казалось, будто сидит вместе с автором за его письменным столом или пришел в театр на премьеру, указанную в старой афише, которую держит в руках. Он читал пьесы известных и безвестных авторов, в свое время имевшие шумный успех или же никогда не увидевшие свет рампы, режиссерские планы знаменитых мастеров сцены, их письма и записки, выступления и лекции.
В последнее время Ньома работает над фондом № 2275, насчитывающим свыше ста заполненных коробок с общим весом (нетто) 165 килограммов. Три десятка коробок занимают труды писателя, остальные семьдесят — письма, дневники и другие материалы, которые читатели присылали ему. Будучи весьма популярным автором, он при жизни, в особенности во время войны и в первые послевоенные годы, получал огромную корреспонденцию, занимавшую половину сумки почтальона. Потоком шли тетради-дневники — тонкие, толстые, письма на десяти листах и на одной страничке… От кого только их не было! Посылали ему с надеждой, что он опубликует их или каким-то образом использует в своих сочинениях, однако при всем добром желании это было сверх его возможностей, только где-то в его новом романе, рассказе кто-нибудь из его многочисленных корреспондентов смог иногда обнаружить эпизод, напоминающий тот самый, о котором писал ему, или две-три строки из дневника, письма, что когда-то посылал, но эти строки, разумеется, уже относились к выдуманным литературным героям…
Теперь эти дневники и письма читает младший научный сотрудник архива Ньома Вайнштейн. Для того чтобы сделать короткую аннотацию, вполне достаточно поверхностного ознакомления с материалом, почитать две-три странички тетради, пробежать глазами несколько абзацев длинного письма. Так он и делает, иначе обработка фонда затянется на годы. Но часто бывает так, что, начав читать, он читает до конца. Ему кажется, что он поступит нечестно, ограничившись чтением второпях, вскользь. Ведь он — единственный читатель этих материалов, кроме него, по крайней мере в ближайшее время, ни одна душа не прикоснется к ним.
