– Вот ты считаешь, что никогда нельзя говорить такую фразу, как «я всегда буду любить тебя», – добавила я, – потому что никто никого не будет любить всегда. Тем более прощаясь навсегда. И в этом я с тобой совершенно согласна. Но.
Я чуть-чуть подумала. Наши споры шли к кульминации. Сейчас, я чувствовала, мы должны были прийти с ней к единому мнению и понять друг друга очень крепко.
– Видишь ли, я сама, прощаясь однажды, сказала «я буду любить тебя всегда». Но только я не имела в виду буквально всегда: обет вечной верности и пояс целомудрия. Я имела в виду, что в наступившей после его ухода жизни у меня будут и друзья, и любовники, и, возможно, даже мужья и/или дети. И будет много всяко-разно. Но я буду любить тот самый отрезок времени, который мне был дан именно с ним, с этим мужчиной, я буду скучать по нему, во снах я буду всегда возвращаться в то время. И я буду помнить наш роман таким, каким он здесь и сейчас, – под объявления о завершении посадок и прибытии рейсов, – заканчивается.
Мне в голову пришла вдруг очень удачная метафора, которая объясняла эту ситуацию гораздо лучше.
– Наша жизнь как город, – сказала я ей, – который мы строим на протяжении всего времени. И есть в нем мужчины, подобные небоскребам, которые упираются прямо в небо. Мужчина того времени в моем городе – самый высокий небоскреб. Самый высокий, самый красивый, но необитаемый. Это не рабочее здание, дорогая, это памятник архитектуры, который видно со всех точек города. Вот в чем смысл фразы: «Я буду любить тебя всегда». Высота памятника. Не более.
Метафора с небоскребами произвела на мою подругу впечатление. Она оторвалась от созерцания неба и взглянула на меня. Узкоглазый официант принес нам еду. Он был хорош собою, среднего роста, длинные черные волосы были завязаны в тугой хвост. Пока он расставлял тарелочки, мы молчали. Потом распечатали палочки и уже почти принялись за еду, как вдруг моя подруга раздельно сказала:
– Боже, какой же я сухарь по сравнению с тобой!
Я была ошарашена:
– Ты не сухарь.
– Сухарь, сухарь, – повторила она, и я почувствовала внезапно ту самую разницу между нами, о которой она столько раз говорила мне, но которую я не понимала. Но все-таки разница эта была далеко не «сухарной».
Мне тогда показалось, что она как-то… слабее меня. Но моя подруга была настолько же слабее в этих моих горних, небоскребных высях, насколько я была слабее в жизни повседневной. Все в этом мире относительно. И всю меру этой относительности, а также относительность наших споров тоже, судьба дала нам прочувствовать сразу же, как только мы вышли из этого ресторана.
Два потерявшихся туриста подошли к нам спросить дорогу. Один из них был чрезвычайно улыбчив, несимпатичен и худ. Но для моей подруги он оказался тем, что называется «второй половиной», и вся ее теория непринадлежания после встречи с ним довольно быстро рухнула. Сейчас она за ним замужем и, кажется, очень счастлива. У нее в жизни – после двенадцати лет перерыва и двух удачных браков – началась вторая главная история.
Под ночным крымским небом я двигаюсь диагонально и назад. Это очень сложно: идти затылком куда-то, да еще диагонально идти, не прямо. Кроме всего прочего, надо попасть в ногу с партнером. Мой партнер, сухонький шестидесятилетний старичок с заметной военной выправкой, приговаривает: «И-раз-два-три, четыре! И-раз-два-три, четыре!» Мы учимся танцевать танго.
Августовский вечер настолько же прекрасен, насколько и сюрреалистичен. Мы танцуем на небольшой площадке, расположенной прямо над морем, в окружении кипарисов и роз, источающих одуряющий аромат. Море под нами шумит едва-едва: безмятежно слившись со звездами на горизонте, оно спит чутким сном, как безымянная птица на скалистом прибрежном обрыве. В лиловом свете вечерних фонарей вьются полчища мошек, цикады фанатично исполняют «Ночь валькирий». Я думаю о том, как, наверное, странно, мы выглядим сейчас со стороны. Я босиком, в драных джинсовых шортах и древней фуфайке с надписью «New-York». Волосы выгорели и стоят дыбом после моря, а лицо и тело покоричневели так, что, должно быть, и мама родная сразу не узнает. Мой учитель и вовсе одет только лишь в шорты-бермуды и ветхие сандалии; бронзовый торс демонстрирует тореадорскую осанку профессионального танцора. Раз-два-три, раз-два-три. Мы танцуем аргентинское танго.
Проходящие мимо пары из ближайшего пансионата останавливаются на нас поглазеть. Это мне мешает, я начинаю сбиваться. Тогда мой партнер прекращает танец и, отступив назад, строго произносит: «Джада, вы не должны отвлекаться. Вас не должно волновать то, что сейчас происходит вокруг. Вас должны волновать только мы и „раз-два-три"».
Он прав, конечно. Но вокруг происходит столько всякого… Сегодня утром, например, произошло нечто, что никак не выходит у меня из головы. Одно это способно сбить с ритма.