Наши за границей полностью

За декорацией, изображающей вдали холмы и на них домики американской деревушки, послышались истошные крики. Охотники, возившиеся около дикой, только что взнузданной лошади, бросили ее, вскочили на своих коней и опять понеслись по арене. Крики за холмами усилились, превратились в рев, и из-за холмов показались скачущие на неоседланных лошадях индейцы с развевающимися длинными волосами и накинутыми на плечи полосатыми плащами. Они гнались за охотниками.

— Вот разбойники, индейцы-разбойники. Они делают нападение на охотников. Видите, гонятся за ними, — сказал земляк.

Раздались выстрелы, лязг оружия, несколько всадников повалились с лошадей, в пороховом дыму смешались индейцы и охотники. Когда дым рассеялся, охотники были уже со связанными руками, индейцы уводили их и их лошадей за декорацию, изображающую холмы с деревушкой. На лошади одного из индейцев между шеей лошади и туловищем индейца лежал охотник со свесившимися руками и ногами. Еще один индеец тащил за собою по земле на аркане другого охотника.

— Прощайте, охотнички! Индейцы победили и повели их в плен на жаркое, — сказал Николай Иванович.

— Да неужто съедят? — поспешно спросила Глафира Семеновна.

— А то как же? Порядок известный. Ведь они людоеды. Из одной ноги бифштексы, из другой бефстроганов, из третьей какой-нибудь там антрекот, — шутил Николай Иванович.

— Да неужели настоящим манером съедят?

— Нет, нет. Ведь это только представление. Кто же им позволит здесь, в Париже, людоедствовать! — успокоил Глафиру Семеновну земляк.

— Ну то-то… а я уж думала…

Первое отделение представления кончилось. По местам забегали гарсоны с подносами, предлагая публике пиво, флаконы с коньяком, фрукты, сэндвичи. Также ходил мальчишка-индеец в синих штанах с позументом в виде лампаса и в накинутом на плечи полосатом одеяле и навязывал публике слипшиеся комки каких-то розовых обсахаренных зерен, бормоча что-то по-английски. Из английской речи, впрочем, выделялись и французские слова: vingt centimes. Пристал он и к супругам, тыкая им в руки по комку.

— Для еды это, что ли? — спрашивал его Николай Иванович. — Ты мне скажи, для еды? Манже?

Мальчишка не понимал и только твердил: vingt centimes.

— Конечно же для еды, — отвечал за него земляк. — Вон, видите, ест публика. Это что-нибудь американское. Надо попробовать.

Он купил комок зерен, отломил кусочек, пожевал и выплюнул.

— Безвкусица, — сказал он.

Попробовали зерен и супруги и тоже выплюнули.

— А ничего нет интересного в этом диком представлении, — проговорила Глафира Семеновна, зевая в руку. — Тоска.

— Необыкновенно бойкие лошади, молодецкая езда индейцев и их ловкость — вот что интересно, — отвечал земляк.

— Полноте, полноте… Наши казаки куда лучше все эти штуки на лошадях проделывают, — возразил Николай Иванович.

Представление индейцев действительно было донельзя однообразным. В первом отделении они гнались за охотниками, нападали и сражались с ними, в следующем отделении они то же самое проделывали, настигнув фургон с европейскими переселенцами. Глафира Семеновна зевала, зевал и Николай Иванович, не отставал от них и земляк.

— Пойдем-ка мы лучше побродим по саду да зайдем к этим самым диким в их домики и посмотрим, как они живут, — сказал Николай Иванович. — Чего тут-то глаза пялить. Ей-ей, никакого интереса в этих скачках. Посмотрели, и будет. Кстати же, там и ресторан. Вставай, Глаша.

— Да, уж лучше действительно по саду походить, — согласилась Глафира Семеновна, вставая с места.

Беспрекословно поднялся и земляк. Они вышли из амфитеатра и по дорожкам сада направились к жилищам индейцев.

В палатках индейцев шла стряпня. Оставшиеся в палатках женщины, очевидно, готовили ужин для своих мужчин, гарцующих в это время на арене. Николай Иванович, Глафира Семеновна и земляк подняли войлок, висевший у входа, и вошли в одну из таких палаток. Там было дымно. Горел костер, разложенный на земле, и над костром висел котелок с варящейся в нем пшенной кашей. Около костра на корточках сидели две женщины — одна старая, другая молодая. Старая мешала деревянной палкой кашицу в котле. Молодая, имея в руке серповидный коротенький нож, разрезала мясо на мелкие кусочки, проделывая эту работу прямо на земле с притоптанной травой. Женщины были в одних только шерстяных коротких и чрезвычайно узких юбках полосатого рисунка и в грязных рубашках без рукавов. Ноги у обеих были босые. Голова старой женщины была повязана пестрым платком; молодая женщина была простоволосая, но зато на шее имела несколько ниток цветных бус. При входе посетителей женщины заговорили что-то на своем наречии. Наконец молодая стрельнула глазами в сторону Николая Ивановича, поднялась с земли и, подойдя к нему, положила ему на плечи руки и улыбнулась.

— Мосье… Ашете абсент… Ашете абсент пур ну… — сказала она и стала ласково трепать Николая Ивановича по щекам.

— Брысь, брысь!.. — замахал тот руками, пятясь.

Но женщина не унималась. Она схватила его за руки и стала притягивать к себе, как бы стараясь, чтобы он ее поцеловал.