Скворцов сказал, что в клубе целая история, Гартман, или как ее…
— Гартман, — нетерпеливо подтвердила Антонина.
— Гартман через ревизионную комиссию стала действовать. Они тоже чего-то рассердились.
— Кто они?
— Да вот лысый этот.
— Ну?
— Что — ну? Я его спровадил.
Скворцов поглядел на Антонину и усмехнулся.
— Взял с него расписку.
— Какую?
— В том, что он деньги получил сполна.
— А как же деньги?
— Я заплатил.
Антонина молчала. Скворцов поправил перед зеркалом галстук, манжеты, обдернул пиджак и сел в качалку. Антонина не сводила с него глаз.
— Вы заплатили свои деньги?
— Свои.
Он вынул из жилетного кармана расписку и бросил ее на диван.
— Да, это Ярофеич писал, — тихо сказала Антонина, — он сам приходил.
Скворцов медленно покачивался в качалке и курил.
— И больше ничего? — спросила Антонина. — И передать ничего не просил?
— Сказал, что тебя исключили из кружка.
— Меня?
— Тебя.
— Но за что же?
— Не знаю. За деньги, наверное.
Несколько секунд Антонина сидела молча, не двигаясь. Потом вдруг губы ее задрожали, она закрыла лицо ладонями и повалилась ничком на подушку. Она плакала, а Скворцов ходил по комнате и говорил:
— Ничего. Без них жили и жить будем. На такие дела надо смотреть просто. Ведь главное — что получилось? Я этому лысому-то говорю: «За что же исключать, если деньги возвращены?» А он отвечает: «Возвращены, товарищ, да поздно». Поздно ему, черту. Как так может быть поздно?
Антонина вдруг села на диване, вытерла ладонью слезы и подозрительно спросила:
— А почему он сюда не пришел?
— Почему? — спокойно усмехнулся Скворцов. — Потому что мне его пускать было не для чего. Я сразу узнал, что из клуба. А раз из клуба — значит, за деньгами. Ну, поскольку у тебя денег нет, а у меня есть — разговор короткий. Получите — и ауф видерзейн.
— И ничего больше не сказал? — спросила Антонина.
— Ничего.
— И не сказал, чтобы я зашла?
— Нет.
— Взял деньги и ушел?
— Да.
Антонина легла, повернулась лицом к стене и укрылась с головой пледом.
Скворцов вышел в кухню и сказал Анне Ефимовне, что, если на Тонино имя будут письма, ей не передавать, так велел доктор.
— Волнует ее, — добавил он, — незачем.
На другой день вечером он зашел к Ярофеичу в клуб и передал на словах, что его племянница работать в клубе не будет, так как немедленно по выздоровлении уедет в деревню на отдых.
Ярофеич попросил передать ей письмо, которое тут же и написал.
Скворцов изорвал и это письмо.
Ужинал он в ресторане и всем приказывал пить за Антонину.
Все пили.
Только на третьи сутки Скворцов явился домой. Он был совершенно трезв, гладко причесан, выбрит, напудрен. Из карманов его отличного английского пальто торчали горлышки винных бутылок.
— Здравствуй, — сказал он и, подойдя к дивану, пожал Антонине руку.
— Что это вы такой парадный?
— Некрасиво?
— Нет, ничего.
Вошла Анна Ефимовна. Скворцов разделся, набил табаком трубочку и сел на диване у ног Антонины. Анна Ефимовна взяла с подоконника клюкву и ушла варить Антонине кисель. Скворцов проводил ее недовольным взглядом.
Антонина отложила в сторону книгу, которую читала, и принялась перебирать бахрому пледа. Потом она взглянула на Скворцова и покраснела.
— Так вот, Тоня, — заговорил он, — давай решать.
— Что решать? — еще больше покраснев, спросила она.
— Известно что.
— Я не знаю, о чем вы…
— Все о том те. Я уж и винца принес.
Он поднялся, вынул из карманов пальто две бутылки и поставил их на стол.
— Ну?
Она молчала, потупившись и завязывая узелки из бахромы.
— Ты одна, — начал Скворцов, — жить тебе не очень хорошо. Верно? Ну, думала, с клубом выйдет, место там получишь…
— Я не о клубе думала, — сказала Антонина, — я о месте как раз меньше всего думала.
— Все равно. Место, не место…
Скворцов говорил долго, спокойно и убедительно. Она смотрела на него. Он сидел у нее в ногах, широкоплечий, бледный, гладко причесанный. Глаза его поблескивали. Иногда он сжимал левую руку в кулак — не то с угрозой, не то от волнения. В правой он держал трубку. Пахло сладким дымом и чуть-чуть углями от самовара, кипящего на столе. Потом Скворцов встал и прошелся по комнате.
— Ты меня не обвиняй, — говорил он, — я в своем характере не виноват. Жизнь такая. С детства в море хожу. Ну и научился. Ты думаешь, Татьяна одна? — Он усмехнулся. — Сотни их было. Э, брат, что говорить. Мы народ грубый, за красоту или еще там за что меньше всего думаем. Есть баба — и ладно. А теперь я иначе стал думать. — Он искоса взглянул на Антонину — она все еще вязала узелки из бахромы. — Совсем иначе. Я бы с тобой… Иначе бы мы жили…
Опять вошла Анна Ефимовна. Скворцов засвистел и заходил по комнате. Потом, закрыв за старухой дверь на задвижку, он присел на диван и тихо попросил:
— Выходи за меня, Тоня?
Глаза у него блестели. Она молчала. Он оторвал ее руки от пледа и крепко сжал их, потом притянул ее к себе и поцеловал в сомкнутые губы.
— Но вы меня любите, — сказала она, — а я…
