В сущности, дело зашло в тупик. На аргументы прокурора я выдвигал контраргументы, оперируя теми же материалами, но подавая их в ином ключе. Точно также действовал и обвинитель в отношении моих доводов. С разных сторон мы рассмотрели и брачный контракт, в котором, напомню, каждая из сторон при разводе могла претендовать на половину только совместно нажитого имущества. Затем, завещание, составленное Кищуком уже после женитьбы и оставлявшее после себя все матери. После, наличие у обеих сторон временных партнеров — прокурор напирал на то, что они одного и того же пола, я парировал, записывая это Зинаиде в плюс, ведь уж кто-кто, а муж никак не мог пожаловаться на неисполнение подзащитной своих супружеских обязанностей.
Обмен ударами продолжался все время заседания. И, надо сказать, имел определенного сорта успех, ведь всякий раз в зал набивалось столько народа, что мест не хватало, и зрители жались у стен. Оно и понятно, всякий, пришедший на это представление и слушая о нелицеприятном поведении участников, имеет перед собой моральную основу для обеления собственных грехов, раз уж нечто подобное оправдывает профессиональный юрист.
Наконец, судья предложил обеим сторонам подводить итоги и выступить с последним словом. Прокурор, ничтоже сумняшеся, сжато повторил вступительную речь, усилив драматический эффект, и подвел под нее уголовную базу — четыре года ИТК, как единственный шанс, который он может дать Зинаиде на исправление.
В своем слове я в первую очередь не мог не отметить очевидной предвзятости обвинения — ни одного
Когда я садился, в зале кто-то похлопал. Присяжные удалились на совещание. Я обернулся к Зинаиде, та побледнела как мел. Не лучше выглядел и Василий. Все, высказанное обеими сторонами за дни процесса, дорогого им стоило.
Присяжные совещались около часа, а, посовещавшись и выйдя из комнаты в зал, едва ли не дословно повторили мои слова: поскольку нет убедительных доказательств покушения Зинаиды Кищук на жизнь своего мужа, заседатели большинством голосов при двух воздержавшихся посчитали убедительными доводы защиты и постановили признать обвиняемую Кищук невиновной.
Женщину освободили из-под стражи немедленно.
— И как сложилась дальнейшая ее судьба? — спросил я. Феликс неохотно пожал плечами.
— Не скажу точно. Зинаида не связывалась со мной более. С уверенностью могу утверждать только одно, в дом Василия она вернулась только для того, чтобы забрать оттуда вещи. Думаю, теперь их более ничего не связывало.
Он помолчал и неожиданно добавил:
— Кстати, интересный факт. Я о нем не упомянул на процессе, но сам по себе он интересен. Зинаида в свое время на стрельбище показывала неплохие результаты, ее тренер в разговоре со мной заметил вскользь, что пистолет для нее стал продолжением руки.
— Однако, она промахнулась, — заметил я.
— Если хотела, — медленно ответил Феликс, взглянув на часы.
— Ты имеешь в виду…
— Только то, что сказал. Проклятая двойственность! Ведь, в сущности, тайна выстрела так и умрет вместе с этой странной парой.
Он показал на циферблат своего «Брегета», заметив, что придти пораньше к Мехлисам мы уже не сможем. Феликс долго возился с ключами, запирая дом, я поджидал его, стоя у машины.
— И все же, — произнес я, выводя машину на проезжую часть, — каково твое мнение как адвоката, ведь я уверен, что по ходу дела у тебя сложилось определенное мнение на счет Зинаиды.
— Как адвокат, я считаю себя обязанным верить клиенту, — ответил Феликс, после недолгих раздумий. — Именно поэтому я и посоветовал ей изменить первоначальные показания.
Я резко повернул голову. Но мой друг в этот момент уже нагнул голову, занявшись ремнем безопасности. Увидеть выражение его лица мне так и не удалось.
Своего друга Феликса Вицу я неожиданно встретил в городском парке. Одетый в спортивный костюм, он неторопливо трусил вокруг детского городка, стараясь избегнуть встречи с галдящей оравой подростков, носящихся на роликах по всему парку. Когда Феликс добежал до меня, вид у него стал далеко не блестящий. Он остановился, опершись на мое плечо, и с минуту пытался отдышаться. Обретя долгожданный дар речи, он просипел: