– Твоей работой, – поправила она. – Я лишь дала инструкцию.
– Иногда я тебя ненавидел и проклинал твое имя. Изобретательно проклинал.
– Значит, мы оба хорошо сделали свою работу.
Эти глаза, подумала она, гладя пальцами его щеку. В эти глаза она всегда была наполовину влюблена.
– Райлан, – прошептала она и притянула его губы к своим.
Он ощутил, что что-то переменилось и подстегивает его действовать. В том, как трепетало ее тело, в том, как ее руки сжимали, гладили и касались его кожи. И все равно он пытался задержать, замедлить нарастающий темп. Волшебство не для того, чтобы глотать его залпом.
Пока они раздевали друг друга, он сдерживал движения долгим, самозабвенным поцелуем. Когда она прижалась к нему, предлагая, открываясь, требуя – он пустил в ход руки, чтобы дать ей, такой горячей, влажной и мягкой, то первое, захватывающее дух облегчение.
Когда ее тело – идеал женственности и силы – обмякло, он ощутил себя богом.
И тогда взял то, что ему причиталось, ощущая вкус ее кожи, дрожь и ритм пульса, касаясь руками каждого сантиметра, беря все до тех пор, пока от желания у него не начало перехватывать дыхание.
И тогда он скользнул в нее, медленно-медленно-медленно, как входит в замок последний ключ. Склонившись на миг, чтобы задержать нарастающее блаженство, но она взяла в ладони его лицо, посмотрела ему в глаза, и в этих глазах он растворился.
Растворился в ней.
И дал себе волю, и она неслась вместе с ним, обернувшись вокруг него. И когда наконец, наконец он перевалил через вершину, то зарылся лицом в волосы любимой, вдыхая полной грудью ее запах.
Эдриен долго лежала, ошеломленная, оглушенная, словно атлет, бежавший марафон под безжалостным солнцем пустыни, наконец рванул финишную ленту и оказался в залитом луной оазисе. Сейчас она тонула в теплом и тихом прудике, где ее тело плакало бы от благодарности, если бы у него еще остались на это силы.
Потом, глубоко вздохнув, Эдриен провела рукой по спине Райлана.
– Оказывается, мы помним.
– Я пытаюсь сообразить, что тебе сказать: «спасибо» или «вау». Пусть будет: вау, спасибо!
Он перевернулся на спину, они лежали, соприкоснувшись бедрами. Эдриен мысленно улыбнулась: она будто слышала, как ворочаются у него в голове шестеренки.
– Пара замечаний, – сказал он. – Хочу сказать, что я не из одноразовых мужчин.
Улыбка Эдриен стала шире.
– Правда?
– Да нет… – Он сам понял, что сказал, коротко засмеялся. – Я не в том смысле. Я в смысле – не на одну ночь. Мне захочется увидеться снова.
Она повернулась на бок, приподнявшись на локте, посмотрела на него.
– Мне это нравится, и «не в том смысле» тоже.
– Очень рад слышать. Наверное, нам стоит сходить куда-нибудь, типа как будто мы встречаемся.
– Этому процессу придают излишнее значение.
Обворожительные зеленые глаза прищурились.
– Кажется, ты меня охмуряешь.
Она опустила голову ради небрежного поцелуя.
– В общем, сбегать в кино, где-нибудь вместе поесть – все эти социальные понятия вполне себе ничего. Излишне много значения придают обязательности – куда-то непременно сходить в субботу вечером. Если два очень занятых человека хотят вечером куда-то пойти, это нормально. Если два очень занятых человека хотят остаться дома и предаться сексу, это тоже нормально.
– Тебе даже не надо нарочно охмурять. Это у тебя природный талант.
– Который я теперь вынуждена буду отточить до совершенства. Но ты сказал – «пара замечаний». Где второе?
– Второе мне пришло в голову, когда мы убедились, что воспоминания у нас отнюдь не стерлись. Я говорил, что кто бы мог подумать, что так все обернется, но потом мне пришло в голову, что, если быть честным, намеки все-таки были..
– Правда? – Она отбросила волосы с глаз и оперлась на его грудь. – Пожалуйста, поточнее и не пропуская подробностей.
– Подробностей не особо много, просто… вот то первое лето, когда ты жила в Трэвелерз-Крик и тесно подружилась с Майей. Тогда это просто было «обратить внимание», а не «приударить». Ты была подружка Майи, то есть не заслуживала моего внимания. Пока не сказала про мои рисунки. Ты знала Железного Человека и Человека-паука. И от этого сразу оказалась несколько более интересной. На минуту, а потом я должен был тебя опять в упор не видеть – потому что, как сказал Коллин, девчонки – они глупые.
– Тут я должна признаться, это на меня такое произвело впечатление, что после я попыталась рисовать. – Она нахмурилась, вспоминая. – А пыталась я нарисовать… а, да. Черную Вдову. Я хотела быть Черной Вдовой и поэтому пыталась ее рисовать. Меня очень раздосадовало, что не получилось.
Он намотал на палец прядь ее волос:
– Наташа или Елена?
– Наташа.
– Я мог бы тебя научить рисовать.
– Искренне сомневаюсь. – Она снова поцеловала его. – А когда ты заметил меня?
