Аля и Оле рты открыли. И не успели они закрыть их или сказать что-то, как сильные, обтянутые мехом баргузинского леопарда руки Плабюх схватили Алю и усадили на коня впереди себя. Затем схватили Оле и усадили на лошадиный круп.
– А… что? – инвалид произнёс, косясь на необычное лицо Хррато.
Но вместо ответа тот пришпорил вороного коня своего.
Пространство грозы неотвратимо наползало на Телепнёво со стороны Рябого леса.
Дождь, о котором уже месяц говорили в поместье и судачили в деревне, долгожданный, столь необходимый людям, животным и природе июньский дождь, выслал своим предвестником сильный ветер, поднявший пыль с дорог, заколыхавший бордовые мальвы в деревенских палисадниках, спутавший русые волосы деревенских ребятишек и закачавший могучие кроны дубов приусадебной аллеи. И сразу же за порывами ветра послышался дальний раскат грома – совсем дальний, несильный, словно усталый выдох великана Святогора, спустившегося со своих великих гор в долину к людям и улёгшегося на поля отдохнуть.
– Похоже, гроза идёт? – вопросительно произнесла Вера Павловна, расставляя собранные на лугах цветы в старую французскую вазу с потрескавшейся бледно-голубой эмалью.
На террасе кроме неё никого не было. Овальный стол всё ещё был покрыт бело-розово-сире-евой скатертью с бледным коричневым пятном: Глеб за завтраком в очередной раз опрокинул чашку какао. Пятна на скатертях Веру Павловну никогда не смущали. Зато Ольга Павловна ещё за завтраком громко потребовала у Даши, чтобы та постелила свежую скатерть, негодующе глядя на племянника, который, как всегда в таких случаях, шептал что-то своими пухлыми, всегда обидчивыми губами и смотрел так, словно всем своим видом говоря: “Вы все такие глупые люди и ничего не понимаете в этом мире, как же мне скучно с вами!” Но и Даша традиционно не спешила выполнять распоряжений Ольги.
– Неужели польёт? – снова спросила Вера и, не прерывая своего занятия, глянула на красивый старинный оконный переплёт веранды.
Там плющ и дикий виноград взбирались на веранду с северной стороны. За ними ничего не было видно. Гром пришёл с севера.
– Ох, хорошо бы! – заключила Вера, взяла салфеткой зверски колючий и потрясающе красивый татарник и с осторожностью, чтобы не уколоться, водрузила его в центр букета.
В распахнутой, ведущей с террасы в дом двери послышались знакомые тяжело шаркающие шаги, и на террасу вошёл грузный пучеглазый и безбородый повар Телепнёвых – Фока. Одутловато дыша, словно он только что тяжко и долго пахал землю, повар уставился на Веру своими страшными глазами.
– Вера Павловна, когда нынче обед подавать?
Голос повара был высоким, почти женским.
– Как всегда, в пять, – ответила она, стараясь не смотреть ему в глаза. – Мы же всегда в пять обедаем.
– В пять, конечно, а как же! – Повар приподнял свои могучие, полные, неизменно голые по локти руки. – Так ведь гости же! Я подумал, может, нынче другим часом аппликация намечена?
“Он похож на утопшего мельника…”
Несмотря на внешнюю грузность и неуклюжесть, повар любил выражаться витиевато, употребляя неизвестные ему слова. Он шесть лет проработал в московских трактирах.
– Фока, вы же знаете, что время обеда в нашем доме меняется только по праздникам, – спокойно произнесла Вера, глядя в потный маленький лоб повара, пересечённый глубокой продольной, похожей на овраг морщиной. – Сегодня разве праздник?
Повар всплеснул увесистыми ладонями:
– Так нет же, конечно, нет! Но я подумал… я ж опасался, что временная оппозиция… она же может поменяться, как ни крути!
– Фока, – улыбнулась Вера, – ступайте на кухню и ничего не опасайтесь. Никакой временной оппозиции.
“И ведь верит в то, что несёт, верит всегда… ”
В отличие от мужа и Ольги, Вера Павловна всей прислуге говорила “вы”. Складка на лбу повара зашевелилась. Глаза его выпучились сильнее, словно он проглотил лягушонка:
– Простите мою абрербацию, Вера Павловна!
Я же как лучше хочу!
– Хорошо. Вам всё ясно с меню?
– Всё как в аптеке, Вера Павловна: паштет, заливное, сельдь под шубкою, шейки раковыя, уха! Оксане пироги с утреца заказал, выпечет в лучшем виде!
– Прекрасно. Ступайте.
Повар развернул своё медвежье тело, чтобы выйти.
– Погодите! А форшмак?
– А как же-с?! – Он угрожающе развернулся к ней, обдавая запахом пота, которым от него всегда разило. – Селёдочку уж провернул!
“Негодует… но помнит всё…”
Складка-овраг на его лбу обиженно изогнулась. Вера посмотрела на его мясистый, блестящий от испарины подбородок.
– Прекрасно, Фока. Ступайте.
Повар вышел, тяжко шаркая.
“Медведи живут среди людей… и мы с этим давно смирились…”
Вера Павловна поставила в вазу лежащие на скатерти три стеблинки ржи и отстранилась, любуясь букетом.
– Tresbien…
