Наследие полностью

– Скорее – онтологически. Для меня они все – добровольные инвалиды, положившие свои конечности под пилу цензуры. У них отпилены ноги или руки. Советская литература – балет инвалидов на ВДНХ. Их литература – как забег одноногих или заплыв безруких. Этому можно по-человечески посочувствовать, но любоваться этим невозможно.

– Да и безнравственно любоваться, – вставила Вера.

– И безнравственно, – серьёзно добавил Телепнёв. – А главное, что результаты их забегов и заплывов не стали мировыми рекордами. Лит-человечество в те годы и бегало быстрее, и прыгало дальше.

– Да! – кивнула Таис. – И это главный аргумент. Литература должна быть физиологически здоровой. Это суровый закон.

– К инвалидам в нашем деле снисхождения быть не может.

– Ну а сумасшествие? – спросила Лидия. – Поэтическое безумие?

– Я говорю о здоровых членах. Душа – не член тела. Душа – просто душа. Где она живёт – непонятно. Её цензура ампутировать не может.

– О да! – Протопопов презрительно усмехнулся. – Душа – отдельно, тело – отдельно. “Душу, душу трите, паразиты!”

– Мамлеев! – с удовлетворением кивнул Лурье. – А вот у него все члены были целы.

– Юрий Витальич под пилу не лёг. Поэтому он – не совлит… – Телепнёв пошарил по закусочному столу глазами. – Постойте! А где же грузди?! Дашенька!

Хлопочущая в столовой у большого стола Даша заглянула на террасу.

– Ну вот! Грузди! Грузди! Грузди! – Телепнёв сморщился болезненно, как от удара, схватился руками за свою массивную грудь.

– Так они ж на большом столе, Пётр Олегович.

– Сюда, сюда немедленно!

Глазурованная чаша с солёными груздями была тотчас принесена и поставлена в центр стола. Маленькие закусочные вилки потянулись к ней.

– Ммм… смерть, смерть! – застонал Телепнёв, закусывая груздем.

– А это Чехов, – констатировала Лидия. – Но там была горчица.

– Мы все всё цитируем, – вздохнула Таис. – Это уже Fatum.

– Обречены. Витгенштейн прав.

– Великолепные грузди, – жевал Киршгартен. – И это не цитата!

Все рассмеялись. На мгновенье все стихли и жевали.

– Вера, тебе очень идут эти бусы, – сказала Таис.

– Спасибо!

– В Иерусалиме, на Via de la Rosa. Увидел и купил за минуту! – Телепнёв насаживал на вилку очередной груздь.

– Так и надо, – кивнула Таис. – Приглянувшуюся вещь надо покупать сразу.

– А я хожу днями вокруг, – вздохнула Лидия.

– Пока её не купят другие! – с тоской проговорил Лурье, и все снова рассмеялись.

На террасу из столовой в голубо-салатовом летнем платье вошла Ольга:

– Приветствую всех.

С ней ответно поздоровались, но поцеловались с ней только Таис и Киршгартен.

– Красивое платье, – сказал он.

– Спасибо. Как дела?

– Дела идут, конTORа пишет. Ты надолго?

– Как вытерпят.

– Слетаем куда-нибудь?

– Ой, с удовольствием. Вообще, нам всем сегодня невероятно повезло с погодой. – Ольга упёрлась руками в стройную талию. – Когда прорвались хляби небесные, я вспомнила: боже мой, ведь к нам сегодня гости едут! Ка-ки-е гости?! Тут лило так, гремело так!

– Погода переменчива, – произнёс Протопопов, глядя в чёрные как смоль глаза Таис.

– Это намёк? – спросила она.

– Оля, кваску, морсику? – предложил Телепнёв.

– Не откажусь.

Он наполнил её бокал морсом и принялся наполнять другие.

– Коли о русской бумаге вспомнили, я вот искренне жалею, что Хармс не дожил до времён milklit. Он бы пахтал, плёл и вязал божественно, – сказал Лурье.

– Петя, Хармс дискретен, – возразил Телепнёв. – Он гений малой прозы. И стихов, стихов, конечно. Он бы лепил сырники.

– И что в них плохого?

– Ничего, но сырники — это не творог.

– Кто любит творог, а кто сырники.

– Я не об этом. Milklit порождён крупной формой. И держится на ней.

– И прекрасно! Вокруг творожного престола полно места для сырников.

– Полным-полно, конечно! Но сырники — дискретный жанр. В нём нет метафизики. В бумаге у великого Даниила она была, да и ещё какая! Но milklit – это milklit, дорогие мои! Здесь свои законы, своя гравитация и архитектоника. Масштаб Хармса в milklit был бы в разы меньше Хармса бумажного.

– Пётр прав, – кивнул лысоватой головой Протопопов. – Конвертировать в milklit всех гениев прошлого без потерь невозможно.

– Это не конвертация, Ваня, а рождение в новом пространстве!

– Это был бы уже не Хармс.

– Новый Хармс! Сливочный!

– Но не творожный.

– Не творожный! – Телепнёв стал передавать всем наполненные бокалы. – А мощь творога говорит сама за себя! Milklit опирается на неё. Творог должен быть густым и плотным, не рыхлым.

– Пётр, у тебя слишком ортодоксальный взгляд на milklit.

– Петя, я за чистоту формы. Крупной! Твой любимый Хармс говорил, что для него в тексте важна чистота внутреннего строя. В твороге — то же самое! Ты в своих вещах так же блюдёшь её. Твой “Мавританец” – торжество чистоты внутреннего строя! Стол Зелёных Доходов, субсидиарная ответственность, старая трубка Петруччо, босоногая Анна! Это всё – мощно и стройно!

– А какая Розмари! – повела плечом Ольга.