– Да, родила сына. Сейчас ему, кажется, три года. Когда она узнала о своей беременности – тогда и прибежала ко мне. Очень благодарила – этот мужчина обратил на неё внимание только из-за кимоно. А потом уехал, так и не узнав, что у него будет ребёнок. Эйка сразу не сказала – знала, что он из восточных земель и вернётся туда. А ехать с ним и бросать дом, работу – не хотела. Так и вышло, что кимоно принесло ей чудо, о котором она уже и мечтать не смела.
Киоко улыбнулась. Значит, всё правда, её одеяние тоже особенное. Ведь именно сегодня они впервые говорили с Иоши, открываясь друг другу, именно сегодня он её коснулся, и сегодня она почувствовала его оглушающую любовь в потоке его ки.
Когда Хотэку только появился в городе, ему было очень трудно. Трудно стать одним из людей, и особенно – стать одним из учеников самурайской школы. Он был вспыльчивее остальных, не отличался усидчивостью и постоянно всех перебивал.
– Хотэку, делай глубокий вдох, теперь задерживай дыхание… и вы-ы-ыдох, – так Исао-сэнсэй пытался смягчать его злость после поражений. Стоило кому-нибудь одолеть Хотэку в поединке, как тот сжимал кулаки до белых костяшек и лез в драку без чести, достоинства и правил. – Твоя ярость застилает твой разум. Она не помощник в бою. Только холодная голова даст тебе возможность оценить положение и противника, следить за ним и подметить его слабости.
Хотэку в ответ лишь злобно пыхтел, сверля своего соперника ненавидящим взглядом.
Ему было трудно справляться с собой, но, когда учитель заговорил с родителями об отчислении, Хотэку испугался, что те в самом деле откажутся от него. Мало того что взялся неизвестно откуда, так ещё и к учению не способен. Какой с него прок? Впервые с того дня, как его приняли в новую семью, он понял, что новая жизнь зыбка. Это был замок из сухого песка, который держался одним чудом – добротой семьи Фукуи. А эта доброта, скорее всего, имеет границы.
Возвращаться в лес Хотэку был не готов. И не хотел. Не мог он спустя полгода заявиться, покаянно понурив голову. В нём ещё бурлил детский восторг от столицы, её шума, запахов, красок и еды. Он не хотел лишаться того, ради чего пожертвовал всей прошлой жизнью, своей семьёй и своими крыльями, которые давно не носили мальчика в небе.
Он испугался отчисления и, усмирив свой гнев, шагнул навстречу Исао-сэнсэю.
– Я буду медитировать больше, – твёрдо сказал девятилетний Хотэку. – Я смогу быть сдержанным, как положено самураю, не нужно меня выгонять. Дайте мне месяц – я изменюсь, – он смотрел в глаза учителю, стараясь вложить в свой взгляд всю твёрдость, на которую только может быть способен мальчик девяти лет.
Мика – его новая мама – тогда улыбнулась.
– Милый, если тебе тяжело и не хочется, то необязательно продолжать, – сказала она Хотэку, опускаясь, чтобы их лица оказались на одном уровне.
– Я сам хочу, – непоколебимо ответил он. – Я знаю, что смогу. Я буду самураем и буду защищать вас с отцом от грабителей. – Он слышал, как недавно у одного из торговцев украли несколько мешков с товаром. С его человеческими родителями не должно такого случиться. Он позаботится о них, как они позаботились о нём.
– Не волнуйся, Хотэку, – мама ласково погладила его волосы. – Ты не должен делать это ради нас.
– Я
– Как скажешь, – она поднялась и повернулась к Исао-сэнсэю в ожидании его слова.
– Хорошо, Хотэку, – в конце концов кивнул тот. – У тебя есть тридцать восходов Аматэрасу на то, чтобы научиться владеть собой. Я буду помогать, но, если к тридцатому дню ты всё ещё не сумеешь достойно проиграть, мы вернёмся к этой беседе, и конец её будет иным.
Хотэку поблагодарил и поклонился учителю. С тех пор каждое свободное коку бодрствования, когда он не учился и не упражнялся, посвящалось медитациям. Сначала изменений не было. Он всё так же злился и, даже зная об угрозе отчисления, всё забывал и бросался на того, кто сумел раскрыть его слабость. Однако чем больше он погружался в состояние покоя, чем легче это давалось – тем лучше получалось понимать себя, тем проще было распознавать обиду, тем спокойнее он принимал поражение. В конце концов он заметил, что больше не злится на тех, кто справился с ним. Он начал вдумываться, понимать, почему так произошло, и работать над своими ошибками. Медитации действовали.
Вот и сейчас, спустя семь лет, Хотэку сидел в додзё и медитировал, пока ждал принцессу. У него так и осталась привычка посвящать всё свободное время внутреннему покою или оттачиванию движений, которые не были безупречны.
Потому он и стал лучшим выпускником. Потому сёгун и взял его, такого молодого, в свой отряд. Во всяком случае, Хотэку так думал. Сам Мэзэхиро-сама никогда не объяснял свой выбор. Он вообще ничего и никому не объяснял. Но Хотэку был верным воином в благодарность городу за то, что он его принял. В Ши он солгал сёгуну впервые и всё ещё чувствовал вкус собственного предательства на языке.
