– Они не менее реальны, чем Атуалон и Зеера, и находятся в опасности. Туда больше не проникают солнечные лучи, если не считать света, что просачивается сквозь завесу, а мы лишились магии, сохранив лишь бледную тень прошлой славы. Если дракон проснется, завеса разорвется и… – Вивернус прижал один кулак к другому, затем резко развел их в стороны и раскрыл руки ладонями вверх. – Не выживет ни один из миров. Не переживем мы и того момента, когда драконы начнут размножаться: точно так же трескается яйцо, когда на свет появляется цыпленок. Даже не сомневайся, Сулейма, дракон просыпается. Все свидетельства этого у нас перед глазами. – Он постучал по сфере пальцем.
– Если дракон проснется, мы погибнем. А можем ли мы убить дракона?
– Ты говоришь как истинная варварская воительница, – рассмеялся король. – Как думаешь, Сулейма, насколько велик дракон?
– Ну, полагаю, он будет побольше львиной змеи…
– Да, он больше львиной змеи. Больше Атукоса. Больше самого мира, Сулейма. Наш ум слишком ничтожен, чтобы осознать такое чудо. Надежды на то, что мы убьем дракона, не больше, чем у муравья, который мечтает прикончить нас, когда мы наступаем на муравейник. А даже если мы его и убьем, что тогда? Если птенец умирает в скорлупе…
– Он начинает гнить.
– Он начинает гнить, – согласился Вивернус. – Наша единственная надежда – сделать так, чтобы дракон продолжал жить и спал как можно дольше. Она спала со времен основания нашего мира, и, насколько нам известно, может спать до скончания времен. Единственный способ не давать дракону проснуться – это петь ей песню атулфаха. И единственный, кому это под силу…
– Ты, – прошептала Сулейма.
– Нет, ты, – мягко поправил ее Вивернус. – Мое время подходит к концу и может оборваться раньше, чем мне бы того хотелось. На тебя, дочь моя, единственная надежда.
– За фик! – выругалась девушка. – Выходит, у меня нет выбора, так?
– Выбор есть всегда, – сказал ей отец. – Я не могу заставить тебя выучиться атулфаху и петь, чтобы поддерживать сон дракона. Ты можешь отказаться от данного тебе при рождении права и вернуться в пустыню, быть свободной, как воробышек на ветру.
Однако я не могу позволить тебе уехать, пока ты не пройдешь обучение и не сможешь управлять атулфахом – мечом, который предназначен для любого, кто захочет его присвоить. Твоя мать годами скрывала тебя от атулфаха, пока вы были в отъезде. И ты можешь укрыться от него снова – запечатать себя до скончания времен. Но тогда ты будешь отрезана от песни, точно сурдус, не сможешь чувствовать са и ка. Ты будешь отрезана от любой, даже самой слабой магии – не сможешь искать воду в пустыне, не сможешь связать себя с одной из больших кошек.
– Но тогда дракон проснется.
– И разрушит мир. Да, вероятнее всего, так и произойдет.
– Какой же это выбор? Это – просто куча лошадиного дерьма. – Сулейма нахмурилась, не думая о том, можно ли говорить королю такие слова.
– Я никогда не обещал тебе, что выбор будет удачным, – ответил Вивернус. – Иногда единственный выбор – это, как ты выразилась, куча лошадиного дерьма. Порой это выбор между смертью и смертью. Да, бывает так, что приходится выбирать между двумя разными смертями. Но выбор есть всегда.
– Вот как? Остаться в ловушке и умереть или отгрызть себе ногу и истечь кровью.
Сулейма подумала, что черепа издеваются над ней – пребывающие в безопасности собственной смерти, освобожденные от мучений живых людей.
– Я говорил почти то же самое, когда мне было столько же лет, сколько сейчас тебе. – Вивернус взял руки дочери в свои, и его глаза наполнились лунным светом и печалью. – Всем, кто несет на себе столь тяжкую ношу, как наша, приходится смириться с трудностями и болью. Являешься ли ты той женщиной, какой я тебя вижу: воительницей, о которой говорит твоя мать? Возьмешь ли ты на себя эту ношу, зная, что тебе одной предстоит расплачиваться по счетам?
Сулейма уставилась на короля-дракона, на его изборожденное глубокими морщинами и тревогой лицо, состарившееся прежде времени, как финик, который слишком долго держали на солнце. Его руки, сжимавшие ее, дрожали, как у старухи. Его глаза, казалось, повидали на своем веку слишком много. Они говорили о том, что, когда придет смерть, она явится не раньше, чем им бы хотелось. Оттого, что у Сулеймы был упрямый подбородок матери и непослушные рыжие кудри отца, оттого, что она принадлежала им обоим, но и себе самой, девушка убрала руки и встала.
– Может, это и не главный выбор в моей жизни, – сказала она Вивернусу, – но он принадлежит мне. И я не стану делать его до тех пор, пока хорошенько все не обдумаю.
Он тоже поднялся и кивнул ей, как будто это она была королем, а он – упрямым ребенком:
– Как пожелаешь.
32