На полу лежал мой альбом для рисования, насквозь промокший; страницы скукожились и провоняли застоявшимся вином. Набросок на верхней странице, пейзаж Центрального парка, над которым я работала, был безнадежно испорчен. Я закрыла глаза, сделала глубокий вдох, задержала дыхание, а затем медленно выдохнула. Потом повернулась, подхватила загубленный альбом и швырнула его на кухонный стол, чтобы мама увидела это безобразие, когда проснется. Да, она сделала это не нарочно, но мне все равно. Пусть чувствует себя виноватой.
Я собрала бутылки и сложила их в раковину, рассудив, что вымою все утром: не хотелось заниматься этим среди ночи.
Я раздумывала, не пойти ли в ее спальню, чтобы привести маму в порядок, но решила, что слишком взбешена и для этого. Я бы еще проверила, дышит ли она, и это все, на что меня хватило бы.
Когда я подошла к входной двери и задвинула засов, у меня возникло смутное подозрение, будто творится что-то неладное. Снаружи доносились завывания сирен и крики людей… испуганные голоса. Сирены в Нью-Йорке составляли неотъемлемую часть городского саундтрека, но то не был искаженный вой проезжающих вдалеке патрульных машин. Источник звука находился совсем близко, прямо возле дома. Я услышала, как машины с визгом затормозили, сирены резко смолкли, захлопали дверцы. И тотчас раздались громкие возгласы в коридоре. В одном из них я узнала голос нашей квартирной хозяйки, миссис Морелли.
Внезапный стук в дверь заставил мое сердце учащенно забиться второй раз за последние десять минут. Я осторожно прильнула к глазку.
– Полиция Нью-Йорка, есть кто-нибудь дома? – Голос, громкий, с командными нотками, принадлежал повидавшему жизнь офицеру средних лет.
О боже, что она натворила на этот раз?.. Я сделала глубокий вдох, пытаясь успокоиться, потом нехотя сняла цепочку и открыла дверь.
– Чем могу быть полезна, сэр? – Я старалась говорить вежливым и нейтральным тоном.
– Извините, что беспокоим вас в столь поздний час. Здесь проживает Элизабет Баллард?
– Да, сэр, я ее дочь.
– Она сейчас здесь, в квартире?
– Да, сэр, она спит. Могу я спросить, в чем дело?
Офицер замешкался с ответом, заглядывая в маленький перекидной блокнот, который держал в руках. Я воспользовалась возможностью продолжить:
– Послушайте, я знаю, у нее не самая безупречная репутация, но если она что-то и совершила, уверена, это только потому, что…
Тут у меня перехватило дыхание. Впервые за время разговора я заметила, что миссис Морелли стоит за плечом полицейского. Что-то было не так с ее лицом: глаза в красных полукружьях влажно блестели, взъерошенные седые волосы образовывали растрепанный ореол вокруг головы. Она смотрела на меня, и ее рот открывался и закрывался, как у рыбы, вытащенной из воды.
Что-то в моей голове с грохотом встало на свои места. Не могу объяснить, как так получилось, но уже в следующее мгновение я все поняла, стоило моему разуму связать воедино полицейского, вой сирен снаружи и пустой диван… Осознание обрушилось на меня лавиной. Я заставила свое тело прийти в движение и побежала в спальню матери. Я слышала шаги полицейского позади, его крики, призывающие меня остановиться… Я ворвалась в дверь, и мой взгляд заметался по сторонам, отмечая смятую пустую постель, открытое окно, занавески, косо свисающие с карниза. Я услышала, как голосят люди снаружи, и их вопли слились с моим. Но когда я бросилась к окну, до меня дошло, что женщины, которая обычно утешала меня в горе и печали, не было рядом и она не обнимала меня.
Моей матери не стало.
Я прижалась ноющей головой к прохладному стеклу окна автобуса, мечтая, чтобы дождь снаружи перестал барабанить и позволил мне уснуть. После четырехчасового сидения и всего лишь десятиминутной паузы, чтобы размять ноги на привале в Коннектикуте, мое тело свело судорогой, как будто его согнули под неправильным углом. В автобусе было почти тихо, если не считать покашливания пожилого мужчины где-то впереди и слабых металлических звуков музыки, доносившихся из наушников моего соседа. Его рот был смешно приоткрыт во сне, голова моталась из стороны в сторону. Меня кольнула зависть: я не спала так сладко почти месяц.
С тех пор как получила по почте письмо о зачислении в колледж Святого Матфея, я снова и снова представляла себе, как свершится мой грандиозный побег. В каком-то отчаянии я зачеркивала дни на календаре в своей комнате, мысленно устремляясь к августу, где в квадратике 21 числа нацарапала слово «СВОБОДА!». Если бы знать тогда, как дорого ускользающее время, я бы ухватилась за него и яростно потащила в обратную сторону. И вот, наконец, я оказалась в автобусе, следующем в Бостон, и всем своим естеством желала вернуться назад во времени так далеко, как только смогу, и никогда не приближаться к этому моменту. Происходящее все еще казалось кошмаром, более ужасным, чем тот, что я пережила той злосчастной ночью.
