— Нет, — волшебник чуть помедлил, — хотя я и был немного удивлен, когда узнал что ты змееуст.
— Только немного? — не поверил Поттер.
— Ну, довольно сильно, по правде говоря, — Люпин рассмеялся, — не часто встречаешь волшебника, обладающего таким редким даром.
— И тёмным к тому же, — мрачно пробормотал Поттер.
— Парсельтанг сам по себе не имеет негативного окраса, таким его делают люди, — спокойно возразил Ремус, — не взваливай на себя больше, чем нужно.
Они снова замолчали. Гарри рассматривал бледное лицо своего профессора, отмечая, что он выглядит уставшим и подавленным.
— Вы больны? — вдруг спросил мальчик.
— Нет, — помедлив, отозвался Ремус, — а почему ты спрашиваешь?
— Вы кажетесь больным, — просто ответил слизеринец.
— Я в порядке, — заверил его профессор, — но спасибо за заботу.
— Но вы чем-то обеспокоены, — продолжал допытываться Гарри.
— Ты прав, — он улыбнулся, — я беспокоюсь о тебе.
— Я в порядке, — вяло протянул Поттер.
Ремус промолчал, Гарри принялся ковырять пальцем ручку кресла, не зная, что ещё сказать. Ему очень хотелось что-то сказать. Но что? Вежливое молчание Люпина оказалось гораздо хуже самого страшного допроса с пристрастием, потому что то спокойное уважение, которое чувствовал по отношению к себе Поттер, вызывало в нём непреодолимое желание сохранить его во что бы то ни стало. Но что он мог сказать?
— Я, наверное, пойду, — тихо произнёс мальчик, Люпин склонил голову набок.
— Я тебя не держу, — ответил он, — но помни, пожалуйста, что если тебе захочется поговорить о чем-то, о чём угодно, я всегда рядом.
— Спасибо, — хрипло сказал Поттер, не двигаясь с места. — Сэр, не стоит беспокоиться обо мне, у меня всё хорошо, правда… я просто… просто, — он вдруг резко вскинул голову, взглянув в глаза старшего волшебника. — Я просто устал от всего этого! Нет, ну честно, почему как что, все сразу начинают указывать на меня пальцем?! Я хочу, чтобы меня оставили в покое! Чтобы перестали заваливать идиотскими расспросами, перестали смотреть на меня так, словно ждут от меня геройства или безумства в зависимости от ситуации! Мне надоело, что со мной то нянчатся, не давая проходу, то выбрасывают на помойку, как ненужную вещь! В прошлом году я не знал, как отделаться от этих восхищенных взглядов и приторного обожания, а в этом все они внезапно решили превратить меня во вселенское зло, это что, нормально?! Почему я просто не могу жить как все нормальные люди? — он всплеснул руками, чуть не опрокинув свою чашку. — Я знаю, знаю, что мне не стоит так реагировать, я и сам всегда считал, что это бессмысленно, пытаться изменить людей, но я так устал от них! И Том! Он просто отвернулся от меня! Я даже не понимаю, чем обидел его… и обидел ли? Я все думаю… постоянно думаю, может, он разочаровался во мне? Может, наша дружба с самого начала была обречена на провал? Может, дело в том, что он… — слизеринец осекся и замолчал, глядя на свои руки, — в том, что мы совершенно разные люди, у которых нет и не может быть ничего общего, — тихо договорил он.
Ремус внимательно наблюдал за мальчиком, который внезапно отбросил всё своё хладнокровие, превратившись, наконец, в растерянного двенадцатилетнего ребенка, напуганного и одинокого, не понимающего, что делать и как себя вести. Всё это время Ремус не мог понять, что движет сыном его лучшего друга, почему из доброжелательного светлого мальчика он вдруг превратился в нелюдимого дерзкого незнакомца, отталкивающего от себя всех и каждого. А двигал им самый обыкновенный страх.
— Гарри, — мягко окликнул застывшего ребенка Люпин, — всё, что с тобой происходит, может привести в отчаяние даже взрослого волшебника и нет ничего удивительного в том, что ты потерял контроль над ситуацией. Люди есть люди, и, стараясь измениться в угоду их желаниям, ты делаешь хуже только себе, — он помолчал. — Впрочем, ты и сам прекрасно это знаешь. Но я хочу сказать тебе одно. Ты ничего не добьешься, отталкивая от себя всех. Выстроив вокруг себя стену, ты в итоге окажешься в тюрьме, из которой не будет выхода. Не прячься от своих страхов, я понимаю, они пожирают и мучают тебя, но если ты наберешься смелости взглянуть им в глаза, наберешься смелости заглянуть в собственную душу, ты превратишь эти страхи в оружие гораздо более мощное, чем ты можешь себе представить.
По мере того как Люпин говорил, Гарри становился всё более и более удивленным.
— На распределении мне что-то похожее говорила Волшебная Шляпа, — прошептал он, — вроде того, что я должен заглянуть в самого себя…
— Возможно, стоит прислушаться? — предложил Ремус. — Иначе ты сам себя загонишь в тупик.
— Я просто запутался, — мальчик вздохнул, — мне надоело быть милым со всеми, — он кисло улыбнулся. — В итоге получается, что нет никакой разницы…
— Гарри, ты все равно не сможешь угодить всем…
— Да не в этом дело! — раздраженно перебил профессора Поттер. — Для меня нет никакой разницы. Я всегда считал, что быть доброжелательным и вежливым это правильно, что это сделает меня лучше, но понял, что ошибся.
— Я… не совсем понимаю, — в лёгкой растерянности признался Ремус.
