Напавший обернулся на мои крики. Этот человек был разодет так затейливо, что я никогда и не видел ничего подобного. В такой одежде надо бы скорее красоваться среди модников Бата,[96] чем здесь, на этой тихой и пустынной сельской дороге. Я снова крикнул, употребив несколько оскорбительных слов. Это сработало: я отвлек его внимание на себя, и денди потянулся за шпагой. Чтобы еще больше отвлечь его от мальчика, который теперь лежал без движения, я стал отступать назад, заманивая его за собой. Я не был вооружен: мужчины в наших краях надевают шпаги, только отправляясь в дальнюю дорогу.
В этот момент из-за поворота показалась обуреваемая горем Грейс Ричардсон. Ее крики отвлекли напавшего от меня, и он поспешил к ней, выкрикивая ругательства и таща коня в поводу. Мое суждение об увиденной сцене изменилось – он явно знал Грейс Ричардсон и был достаточно знаком с ней, чтобы иметь повод ее ненавидеть. Это не могло быть случайным нападением, вызванным дерзостью мальчика.
Щеголь в черном парике был толст и коренаст, но очень подвижен. Я бросился вслед за ним. Он поднял шпагу, собираясь то ли поразить женщину насмерть, то ли перерезать подпругу, чтобы ссадить ее с лошади. Несмотря на то, что я худощав и легок, я бросился наземь позади него, прямо ему в ноги, намереваясь его свалить, а затем каким-то манером сесть на него и дождаться, пока удастся позвать на помощь.
Руки мои пришли в соприкосновение с его ногами, и я добился своей цели. Я как бы сделал ему подножку: он упал. Копыта его коня взметнулись над моей головой и опустились поодаль. Голова щеголя громко ударилась о камни, усыпавшие здесь землю. Он издал какой-то хриплый звук и перекатился на спину, наполовину закрыв меня своим телом; его шпага, звеня, упала, пролетев мимо моего лица. Затем он снова перекатился на живот, будто плохо закрепленный люгер.[97] После этого он больше не двигался. Конь его встал на дыбы – копыта снова мелькнули у самой моей головы – и ускакал прочь.
На несколько секунд воцарилась тишина. Я чувствовал, что мои руки расцарапаны, колени, локти и щека у скулы ободраны. Я к тому же понимал, что мой противник мертв. Выбираясь из-под него, я увидел, что Грейс Ричардсон спешивается.
Эта сцена и поныне, словно картина, запечатлена в моем мозгу: солнце сияет, небо ярко-голубое, на дороге – мертвый человек в сапогах с блестящими пряжками, в съехавшем набок завитом парике; молчащий избитый мальчик, его мать, обезумевшая от горя, разносящийся эхом стук копыт удаляющегося коня без всадника. Я, силящийся подняться – одно колено на твердой дороге; и ужас, ледяным холодом обдающий мое лицо.
Грейс Ричардсон бегом бросилась туда, где неподвижно лежал ее сын. Я двинулся следом, дыхание мое прерывалось от ужаса и напряжения. Но вскоре я почувствовал, что она успокаивается – мальчик оставался неподвижен скорее инстинктивно, чем из-за боли. Никаких следов побоев на голове у него не было – ни один из ударов не попал прямо в голову. Юный и гибкий, Луи пострадал более от страха, чем от побоев. Мать заключила его в объятия, шепча его имя.
– Ты жив, Луи? Ты жив? – восклицала она. Ее слова, ее голос рвали мне душу.
– Он жив? – услышал я свой собственный голос.
– Да, он жив, да, да, с ним все в порядке. Да, ты жив, ты жив! Луи, мой дорогой! Мой милый, милый Луи!
Со страхом в душе я вернулся к распростертому у дороги телу щеголя. Лицо его было повернуто в профиль. Тонкая струйка ало-черной крови запятнала кружевной воротник. Я попытался нащупать биение его сердца. Золотое кольцо на его пальце сильно поцарапалось о камень, который принес щеголю смерть. Когда происходят ужасные события, мы часто обращаем внимание на мельчайшие подробности.
Поднимаясь на ноги, я задел рукой синий шелковый камзол и был потрясен замечательным качеством ткани. Я попытался заставить свои мысли следовать одной определенной линии. Ум мой твердил: «Что дальше! Решай, что делать дальше!»
– Мадам! – окликнул я. – Кто он? Как вы думаете, он был один?
Луи уже поднялся на ноги и стоял, растерянный и заплаканный.
– Кто он? – снова крикнул я ей. Все во мне рвалось кричать громче и громче.
Она колебалась, потом ответила в отчаянии:
– Я не могу сказать… Я… я не знаю. Но с ним часто бывают сопровождающие.
– Сопровождающие? Они едут следом?
Теперь я понял, что она, должно быть, опасалась враждебного преследования, отсюда и ее волнение, и странное поведение, и стремление поскорее двинуться дальше, где-то укрыться. И я спросил в третий раз: «Мадам, кто он такой?» Должно быть, я чувствовал, что его имя окажется весьма значительным. Она уловила твердую решимость в моем голосе и уступила:
– Я была причиной великой распри между его родом и моим. Он надеялся стать моим мужем. Теперь, когда он мертв, нет нужды скрывать его имя. Это герцог Бервикский.
Имя это было мне знакомо: фавориты короля, собиратели милиционной армии, герои битв за рубежами страны… Я стал причиной смерти известного человека. Опасность. Смятение. Я не знал, ехать ли нам назад, туда, откуда мы выехали, или продолжать путь к моему дому.
