На ней платье ее мечты. Сделано на заказ. Настоящее платье от Бальтазара Вердаго. Сшито из пятидесяти ярдов лучшего парижского жаккардового шелка, украшено десятками крохотных шелковых розовых бутончиков, блестками, старинным кружевом и перьями страуса. Над ним работали две тысячи часов, не считая еще тысячи, которую бельгийские монахини потратили на вышивку. В сумочке у Мими лежали четки — те самые, которые были с ней при прошлом заключении уз в Ньюпорте. Единственной драгоценностью были серьги от Буччеллати, из жемчуга и бриллиантов.
Мими взглянула на себя в зеркало заднего обзора, любуясь своими красными и сочными губами, просвечивающими через тонкую вуаль. Она выглядела абсолютно безукоризненно. Если бы еще и чувствовала себя так же... Вместо этого Мими размышляла, не совершает ли она величайшую ошибку своей жизни.
Машина остановилась у собора. Там, должно быть, собралось все сообщество. Сегодня ночью у вампиров будет праздник. Будут танцы, фейерверки и множество тостов в честь счастливой пары. Все превосходно организовано. Ей остается только войти в роль. Она может это сделать — если перестанет прислушиваться к голосу Кингсли, звучащему у нее в сознании.
Мими вышла из машины, и внезапный порыв ветра поднял вуаль с ее лица. Мать провела ее в переднюю, и Мими осталась ждать, пока настанет ее черед войти.
В соборе подружки медленно шли по проходу, с ними — маленькие девочки, рассыпавшие лепестки цветов. Тринити повернулась к Мими дать ей последние материнские наставления.
— Иди прямо. Не сутулься. И ради всего святого, улыбайся! Это твое заключение уз!
Потом она тоже прошла в дверной проем и двинулась по проходу. Дверь захлопнулась за ней, и Мими осталась одна.
В конце концов Мими услышала, как оркестр заиграл первые такты «Свадебного марша» Вагнера. Потом швейцары отворили дверь, и Мими шагнула через порог. При виде Мими в ее фантастическом одеянии толпа дружно ахнула. Но вместо того, чтобы наслаждаться своим триумфом и положением самой красивой невесты Нью-Йорка, Мими смотрела вперед, на Джека, высокого и стройного, стоявшего у алтаря. Он встретился с ней взглядом и не улыбнулся.
Его слова обожгли сердце Мими холодом.
Мими не могла это отрицать. Она знала своего близнеца и знала, что он чувствует, — и среди этих чувств не было ни радости, ни даже облегчения.
— Ты готова?
Внезапно рядом с ней возник Форсайт Ллевеллин. А, ну да, она же вроде как согласилась, когда Форсайт предложил, чтобы к алтарю ее провожал он.
Деваться было некуда. Словно в тумане, Мими оперлась на руку Форсайта. Слова Джека по-прежнему звенели у нее в сознании. Она шла по проходу, словно зомби, не замечая ни вспышек фотокамер, ни восхищенного перешептывания толпы — а произвести впечатление на эту толпу было непросто.
На полпути к алтарю Мими вдруг увидела того, кого не ожидала здесь увидеть, и чуть не споткнулась в своих атласных туфельках.
У конца скамьи стоял Кингсли Мартин, скрестив руки на груди. Он тоже был в смокинге — словно обычный гость. Что он здесь делает? Он же должен находиться в Париже! Он должен был уехать!
Кингсли смотрел на Мими в упор.
Она услышала в сознании его голос, громкий и отчетливый.
Нет, ну каков наглец! Она уже сделала выбор! Она не может бросить своего близнеца прямо посреди церемонии заключения уз, да еще и на глазах у всего сообщества! Над этим же будут хохотать не один век. За кого он ее принимает? Он что, ухмыляется? Ну точно, так и есть. Он знал, что это заставит ее передернуться. Ну, она ему покажет! Она бросит это ему в лицо — заставит его пожалеть, что он... что он никогда...
Да о чем она думает? Кингсли здесь! Неважно, что он сказал, — его действия говорят громче любых слов. Ему полагалось бы сейчас находиться в Париже, а вместо этого он здесь, в соборе, на заключении уз — может быть, только может быть! — потому, что он испытывает к ней некие чувства, истинные, подлинные, чудесные, которые он не мог отрицать, невзирая на все свои насмешки.
Может быть, он здесь потому, что любит ее.
«Давай скорее покончим с этим», — сказал ей Джек.
