Усевшись на татарский манер прямо на голый пол Комнаты, ее хозяин медленно прикрыл глаза. Чуть сдавило виски, затрепыхалось испуганной пташкой сердечко, а потом накатила приятная истома, похожая на ту, когда она возилась с длинными тяжелыми прядями своего соколика — только в этот раз она была заметно сильнее. Выпав из реальности, Авдотья смаковала это ощущение как драгоценное вино, пила и не могла напиться… Пока до нее как-то разом не дошло, что она уже довольно продолжительное время сидит с глупой улыбкой на устах — а юный господин наполняет светлицу ровным шорохом и скрипом пера, довольно уверенно что-то выводя на иссиня-белом пергаменте. Правда, сам он при этом выглядел немного непривычно: лицо странным образом расслаблено, глаза словно бы и не живые, а движения слишком уж уверенные и четкие. Будто и не рисует он, а обводит уже кем-то нарисованное!.. Тихонечко привстав для лучшего обзора, верховая челядинка кинула любопытствующий взгляд на стол, увидев занятный узор из синих ветвистых линий разной ширины, алые кружочки с мелкими надписями вокруг, обильные зеленые штрихи и редкие непонятные значки бурого цвета. Спохватившись, перевела взор на кубок, тут же заполошенно подхватившись с места, осторожно долила из кувшина сбитня, утерла небольшую лужицу, да так и осталась стоять, наблюдая, как на пустом месте Димитрий Иванович выводит крупные (по сравнению с остальными) буквы, постепенно складывающиеся в очень даже понятную надпись:
«Варяжское море».
А через несколько минут на выделанной телячьей шкуре появились еще две надписи:
«Хвалынское море» и «Русское море».
Прикрыв для пущей верности ладонью рот, и примерившись (не помешает ли?), Авдотья подшагнула поближе, пытаясь прочитать меленькую-меленькую надпись под одним из самых крупных кружочков:
«Москва».
Чуть передвинула взгляд, изо всех сил вглядываясь, и успешно сложила из отдельных буквиц новое слово-надпись:
«Спасо-Прилуцкий монастырь».
Множество точек-городов, синие нитки рек, мелкие пятнышки озер, зелень лесов — целый мир, с необычайной точностью и красотой проявляющийся на обычном куске пергамента. Понимание того, что происходит прямо на ее глазах, разом переполнило Авдотью гордостью, страхом и благоговением. Ведь с таких горних высей могут глядеть на землю тварную лишь ангелы Господни и сам Вседержитель…
Ширк-ширк-ширк…
Глядя на то, как тонкие руки сноровисто орудуют пестиком, разбивая-растирая куски сухой белой глины в мелкую пыль, царский аптекарь Клаузенд одобрительно покивал и задумался — спросить ли ему сейчас, чем именно занят его ученик, или немного погодить?.. Выбрав второе (ему тоже не нравилось, когда лезли с расспросами во время работы), Аренд вернулся к сортировке недавно доставленного из Риги (вернее, через ее порт) груза лекарственных трав и минералов, время от времени искоса поглядывая на царевича Димитрия. Просто удивительно, сколь сильно сей царственный отрок оказался одарен к трудной и чрезвычайно сложной науке алхимии, а так же и ее ветви — фармацевтике! То, что он учил восемь долгих лет, заучивая наизусть каждую лекцию в университете, каждый трактат, царевич впитал в себя всего за год с небольшим. И пусть десятилетний мальчик пока не очень уверенно определял часть редких ингредиентов животного происхождения, и время от времени путал некоторые последовательности действий при варке особо сложных микстур, ему уже сейчас можно было смело давать звание подмастерья. А когда наберется должного опыта и постигнет последние тонкости преподаваемой ему науки…
— Господине Клаузендь, нас до тебя не пускают!
— А ну тихо! Разорался тут, ирод царя небесного.
Приоткрытая дверь окончательно распахнулась, пропуская внутрь аптечной избы дворцового стража, затем еще одного, и только после этого показалась продувная рожа приказного дьячка. Честно говоря, голландец по сию пору удивлялся, как можно доверять денежные дела людям, у которых прямо на лице написано (причем крупными буквами), что они безбожно воруют.
— Еще два тюка доставили, и короб. Большой!
— Так давай их сюда.
— Так не пускают же!..
Десятник постельничей стражи страдальчески поморщился, затем махнул своим подчиненным. Те, в свою очередь, отпихнув от драгоценного груза мнущихся носильщиков, сами подхватили и занесли его внутрь.
— Сюда. Ты ослеп?!.. Осторожно!!! Так, все, идите прочь, идите!..
Полный самых дурных предчувствий, аптекарь с хрустом вскрыл короб, едва ли не с головой нырнув в его темные глубины, а спустя примерно полчаса, сияя довольной улыбкой, распрямился и облегченно вздохнул — все цело. Бросил короткий взгляд на ученика, отставившего ступку и что-то взвешивающего на больших рычажных весах, и с громким треском вспорол грубую мешковину первого тюка:
— Что у нас здесь?..
