И после его слов он мне уже не представлялся страшным, а – жалким и бедным стариком. Я открыл, всмотревшись, что его глаза похожи на глаза нашего старого кота Семы, которые напоминали мне мокрые серовато-пепельные камушки – мало в них жизни или совсем нет.
Я без особой цели бродил по огороду и между грядок увидел сидевших на корточках мою двоюродную сестру Таню, равных со мною лет, и ее подружку Дашу; они рассматривали синий цветок. Я приостановился невдалеке.
– Смотри, Даша, какой он миленький, – сказала Таня. – Я его люблю, если хочешь знать.
– Кого? – удивленно подняла бровки Даша.
– Цветок.
– И я, и я тоже люблю, – поспешно сказала Даша.
– Я срывать цветок не буду. Давай поцелуем его.
– Давай! – Даша потянулась губами к цветку.
– Стой, Даша. Сначала я поцелую, потому что я первой нашла.
– Забыла, что я первой подбежала?
– Ну и что же? Важнее, если хочешь знать, кто первым нашел.
– Ладно, – милостиво махнула рукой Даша. – Целуй скорее.
Таня прильнула к цветку вытянутыми губами и задержала их на лепестках секунд на пять. Выдохнула "ах" с таким видом – слегка откинулась назад и приоткрыла рот, – словно ощущала величайшее блаженство. Даша, поцеловав цветок, тоже произнесла "ах". Мне поведение девочек так понравилось, что я отказался преследовать уползавшего в ботву большого блестящего жука и готов был подбежать к ним и поцеловать цветок. Но я считал себя "почти" взрослым и полагал постыдным проявлять детские чувства перед кем бы то ни было.
Я важно подошел к девочкам.
– А мы цветок поцеловали, – похвасталась Даша.
Я зачем-то принял взрослый вид: крепко сплел на груди тонкие руки, кулаки сжал чуть ниже подмышек, чтобы мышцы бугрились, как у настоящего мужчины, широко расставил ноги и развязно произнес:
– Вам, малышне, только и остается, что цветочки целовать.
Но внезапно я увидел дедушку, он стоял возле телеги с сеном и наблюдал за нами. Он пристально, с улыбчивым прищуром правого глаза посмотрел на меня и покачал головой – едва заметно, чуть-чуть так. Постоял, помолчал и ушел. Но этого "чуть-чуть" было вполне достаточно для меня, чтобы покраснеть и больше ни слова не произнести.
Кажется, именно с того дедушкиного "чуть-чуть" я стал смотреть на него: я осознанно или невольно ожидал и искал оценки, его призрачного "чуть-чуть". Дедушка не то чтобы представился мне непогрешимым, без зацепочки, но как бы – ищу меткое слово – отражателем моего духа, – как зеркало. Он помогал мне сблизиться с самим собой. Я теперь хорошо знаю, что любой, даже самый падший человек, всю жизнь ищет себя – себя истинного, единственного; и, видимо, можно считать большим везением, если находится у него верный наставник. Трудно рассказать, как наставничал надо мной дедушка, потому что все происходило как-то неуловимо и мимолетно, мало что ясно запомнилось мне в историях.
Однако, один случай, из того же далекого детства, отчетливо вижу. Дело было в дедушкиной столярке. Он, покуривая, стоял над верстаком и стругал доску. Брал ее в ладонь ребром и, прижмуриваясь, определял, насколько она ровна. Я стоял поблизости и наблюдал за его действиями. В его сараюшке я бывал нередко, он поручал мне нехитрое дело или вместе со мной что-нибудь мастерил.
– Н-та-ак, – сказал дедушка, критически оглядывая доску. – Стоишь?
– Стою.
– Сейчас, Петр батькович, дам тебе работенку. Будешь ладить перегородку от собак: кролей завтра переселю сюда.
Я должен был прибивать доски к стойке. Он продолжил стругать, искоса поглядывая на меня, но притворяясь, будто не наблюдает. Я деловито, подражая дедушке, стучал молотком. Первую доску прибил отменно, вторую – еще лучше, а третью, засмотревшись на беззаботную возню собак, весьма и весьма криво. Я украдкой взглянул на дедушку, прикусил губу. Он все притворялся, будто занят единственно своим делом, и, видимо, ждал, что же я предприму. Я решил, что нет ничего страшного в криво прибитой доске. "Подумаешь, щелочка. Следующую прибью ровно, ровнее всех остальных. Ровнее самого ровного на свете!" – подбадривал я себя, однако нехорошее чувство росло во мне.
Только я взялся за следующую доску, как дедушка спросил, пристально взглянув на меня и мою работу:
– Как там у тебя, Петр? Все ли ладно?
– Ага, – промолвил я. – Вот только… криво… вато прибил.
– Ничего страшного: поправить не поздно. Оторви и прибей заново. А то бабка засмеет нас за халтуру – она просмешница еще та.
С большим трудом я оторвал злополучную доску и прибил ее, как следует.
Когда я закончил работу, дедушка подергал каждую доску – попытал их на крепость. Потом похлопал меня по спине:
– Молодцом.
– Правда, дедусь, хорошо?
– Правда, правда. Иди, постреленок, играй.
Скупая похвала заставила меня улыбнуться и, кажется, покраснеть. Я поцеловал в сырой нос наскакивавшего на меня пса Бульку, крутнулся на носочке и побежал на улицу.
– Дедусь, – крикнул я, тут же вернувшись, – а может, еще что-нибудь сделать? Давай, я все смастерю, – принажал я на "все".
