— Я не эрх! — усмехнулся я, — какой же я эрх, если я по уши в дерьме, дорогой доктор? Я уже человек. Я бешеная смесь человека и эрха, который может и соврать, и убить, и изменить жене, и подставить свое войско, и растоптать свою любовь, и даже труп изнасиловать может, если так нужно! А я один знаю, что мне нужно! Сами плодитесь и размножайтесь, только ничего у вас не получится в этом мире с вашей честностью и стерильностью!.. Я не выполнил своей задачи? Да что вы понимаете в моей задаче? Я всю жизнь расхлебываю ваши же грехи, плоды ваших благих порывов, как навозный жук! Откуда здесь взялся моделятор? Ну? Откуда, я вас спрашиваю?!
— Для обучения наших детей, — хмуро сказал Зорлез, — но это было давно, еще триста лет назад. Тогда у нас ничего не вышло. Впрочем, как и теперь…
— Вы дважды наступили на свои же грабли! — усмехнулся я зло, — здесь нельзя быть честным, и нельзя быть бескомпромиссным. Здесь всё сложнее. Надо просто иметь совесть, а она уже подскажет, как поступить. А моя совесть подсказывает мне, что герцогу Навскому совсем не нужен такой всезнающий советник, который еще и не умеет лгать! Ты отдаешь себе отчет, что ты слишком опасное оружие в его руках, ты, тепличный филодендрон?!
Я потянулся к поясу за кинжалом.
— Не смей — повелительно сказал Зорлез, отступая в угол, — и не пытайся даже!
И я почувствовал на себе его силу. Он словно надел на меня черный колпак и связал веревками. Чужая воля давила на меня, как упругая подушка, заставляя пятиться, упасть в кресло и всё глубже вжиматься в него. Потом мне показалось, что он хочет вышелушить меня как орех и добраться до самой моей сути, где спрятана и гордыня моя и безумие.
Цветная мозаика вспыхнула у меня перед глазами. Впрочем, цвета мне были уже не нужны, мне хватало моей воли. Я собрал ее в пучок так мощно, что загудел изнутри как медный гонг, по которому вдарили молотком.
— Я не трону вас, — сказал я, мгновенно разрушая тот удушливый кокон, в который он меня вогнал, — мне, конечно, ничего не стоит вас убить, но я обойдусь без этого. Я знаю, что мне делать, и помешать мне вы не сможете. Я не эрх, и я сильнее вас. Вы даже не представляете насколько.
Он тяжело дышал и отступал к стене, разрисованной оранжевыми цветочками. Он смотрел на меня почти с ужасом, как на порожденное самим собой чудовище.
— Ты — наша самая большая неудача, Кристиан Дерта.
— Я — ваш козел отпущения, — вздохнул я, — мне много дано, и я за многое отвечу. Я сильнее вас, потому что я не сторонний наблюдатель. Потому что я страдал. И потому что я люблю и ненавижу. Куда вам со мной тягаться, доктор…
Я брел через Стеклянный Город к реке. Удивительный был город, весь построенный из цветных стеклянных кирпичей, и удивительно красивые шли мне навстречу люди — жители этого города. Они улыбались мне, не подозревая, что я их несчастный король, который проиграл битву при Абле, тем более что одет я был как бродячий подмастерье: в желтые башмаки, потертые штаны и видавшую виды куртку. Какой-то мальчишка угостил меня грушей, а одна девушка отдала свои цветы.
Мир был прекрасен несмотря ни на что. Я безумно его любил. Я подарил этот день себе. Потому что остался жив. И потому что, как умирающий раненый зверь, уже не чувствовал боли, одно облегчение.
А к вечеру я лег на берегу реки, на остывающий песок, под огромное звездное небо, раскинул руки и закрыл глаза. Я был велик, как вся вселенная и не собирался считать себя простым скромным обывателем, способным только плодиться и размножаться да выпить бутылочку вина на досуге. Моя память была безмерна, каждый атом в атмосфере стал моим мозгом, мешались в голове цвета и измерения, выгибалось от усталости и напряжения тело, и сжималось от волнения и страха за этот мир сердце.
Я поворачивал вспять локальный поток времени, я изменял тысячи судеб, и все их должен был проследить, чтобы не нарушить хрупкую гармонию мира, который так люблю и которому хочу только добра. Я исправлял ошибки самонадеянных эрхов, в том числе и свои, и, наверно, сам Бог помогал мне, потому что силы не оставляли меня до самого последнего мгновения. Пока я не убедился, что всё совпало и совместилось без парадоксов, и не понял, что ничего не боюсь и ни о чем не буду жалеть, и не нажал мысленно на темно-красную клетку.
Потом меня долго носило по всем вселенным, плоским и многомерным, я был песчинкой и звездным скоплением, выл от боли и вопил от страха, ломался как хрупкий лед и лопался как долька чеснока в мясорубке. Я всё это заслужил и не противился. И только под утро очнулся на влажном песке у самой воды, совершенно разбитый, потрясенный и трясущийся от холода.
Светало, закатывался в невидимость Меркурий, поднимался туман над водой, плескалась рыба, задумчиво смотрелся в зеркало залива золотой тростник, жалобно попискивали комары над самым ухом. Я не мог убить даже комара, так любил я этот хрупкий мир.
