Андрей Виноградов – признанный мастер тонкой психологической прозы. Известный журналист, создатель Фонда эффективной политики, политтехнолог, переводчик, он был председателем правления РИА «Новости», директором издательства журнала «Огонек», участвовал в становлении «Видео Интернешнл».В произведениях А. Виноградова искусно сплетаются удивительная жизненность в мельчайших достоверных подробностях, и, порою, невероятная необычность. У каждого его героя – своя судьба, а за судьбой личной – наша общая судьба, общее наше время. Новая книга «Наследник» не из тех, что забываешь сразу после прочтения, – это итог долгих раздумий, зеркальное отражение текущей жизни, роман с художественными достоинствами, ставящими его в ряд редкостной для нашего времени литературы.
В полуденный час на Гоголевском бульваре относительно немноголюдно. А еще солнечно, тепло и спокойно. Шум машин, неуступчиво прорывающихся в центр и из центра, не истончает умиротворение, почти идиллию. В Москве другой не сыщешь. Перекличка клаксонов слышится мне ленивой перебранкой соседей. В этот хор время от времени нагло вторгаются сиренами и «крякалками» дурно воспитанный участковый, скандальная медсестра, неопознанный мною истерик и надменный мизантроп из управы. Эти, шумные, всё время что-то делят. Наверное, деньги тех, кто не может позволить себе авто – денег нет, все поделены. Была б моя воля… Но она у меня, что вода на керосинке: легко закипает на чужом огне, а своего пламени не дает.
Звуки, как птенцы кукушки, нагло вышвыривают из моей головы всё родное и близкое.
Что за жизнь такая вокруг?! Словно массовое кино? Начало живенькое, бодренькое, но к середине всё вянет-скисает, остается терпеть и досматривать в надежде на то, что… всё еще не так безнадежно. Потом у продюсера заканчиваются деньги… Жаль, что позже, чем у сценаристов – идеи. Оператору, в принципе, обрыдло снимать заведомую туфту. И только бесконечно бездарные актёры ничего не теряют, они звёзды, нам с Земли их не погасить. А космос покоряли не для нас – для гордости и для армии.
С другой стороны, есть и поводы для незначительных радостей. Например, переменчивость и непоследовательность во взглядах на жизнь в широких ее проявлениях – настроения, знаете ли – не мешает мне хранить твердолобую верность правилам и привычкам в отдельно взятой, своей. Какофония? Еще какая! А кто-то обещал гармонию? Сам? Неужели… Что ж, Божий Промысел сродни страховому: никогда не знаешь, сколько в конечном итоге получишь. Но в обоих случаях молиться следует истово. Тогда потери будут не так велики. Последняя мысль исполнена скепсиса, а он, как известно, родной брат непокорности. «БП, Божий Промысел, беспартийный, благодарные потомки, бес попутал…»
Остается шумно втянуть носом угарный газ, от которого в организме ничего не растет, только плесень, из которой никогда не извлекут ничего полезного, – я о пенициллине. Мои легкие тяжелеют от этой мерзости, как желудок от гамбургера. Для меня не новость, что стране не нужны неудачники, но бороться с нами так откровенно… Впрочем, время открытости… Бремя открытости… Правильно, теперь пожалей их… Потому что на них ответственность. И они с ней не справятся, уже не справились. Всё, что происходит, вызывает ассоциации с натужными репликами перепуганных неудачей актёров на фоне рассыпающихся в прах декораций. И только режиссер на пару с помрежем гордятся своей постановкой. И черт с ними. Всё не важно, потому что вскоре всё ранее очеловеченное пространство будет заселено… Что бы придумать эдакое, погаже? Червем! Почему червем? Потому что, по мне, нет ничего омерзительнее червя. Разве что белый червь, дождевой. Впрочем, змей тоже терпеть не могу. И комаров. Правильно, пусть будут комары. На червя можно рыбу ловить, он гадок, однако отчасти полезен. А на комара – что поймаешь? Скорее уж от него. Лихорадку.
Срочно требуется быстрая перемена настроения. Побрить голову? Неплохо. Меньше времени на «чистку перьев» поутру. Но больше мыслей о том, как бы ненароком не ушибить голову – сразу причислят к пьяницам. А это вроде как новость. Вроде как нет. Всё равно не побрею. Решителен непередаваемо.
С соседней лавки резко подхватывается что-то писавший в блокнот невысокий лысый мужчина, примерно моих, глубоко средних, лет. Если это и знак, то всё равно не буду брить голову. Необычно быстрым для воскресной мизансцены шагом, держа руки лодочкой перед собой, он побежал к чугунной ограде. Человек невелик и, по моим от нечего делать прикидкам, максимум, что он может оберегать в ладонях, – это недокормленную синицу. Вот только откуда ей взяться? Мужчина достиг ограждения, распахнул ладони и словно выплеснул содержимое в воздух. Птичка не вылетела. Не было никакой птички. Ни пчелы, ни мухи – я был ближе всех и заметил бы даже мелкое крылатое.
– Дурные мысли, – откликается мужчина с улыбкой на мой вопрошающий взгляд. – Нельзя, чтобы оставались. Для дела плохо.
– А если ветер сейчас поменяется и они всей отарой назад и ко мне – как быть?
