Ночью, когда судно шло на север, Грелли заметил, как Мортон делает какие-то записи в тетради, переплетенной в тисненую коричневую кожу. Леопард грубо вырвал тетрадь, прочел ее очень внимательно и, выдернув несколько страниц, написанных Мортоном последними, оставил эту тетрадь у себя. По прибытии на фрегате «Крестоносец» в Англию Грелли извлек тетрадь. В Ченсфильде, во вновь унаследованном кабинете, он посадил Мортона за своеобразный литературный труд…
— В этом дневнике вы можете вернуться к изложению фактов, начиная с плавания на борту «Бургундии», — сказал заказчик рукописи своему атерни и управляющему. — Первая часть вашего повествования, вплоть до схватки в каюте «Офейры», остается в неприкосновенности, но об острове не должно быть ни звука в этой тетради. И еще: не пишите, кем был на самом деле произведен поджог «Бургундии». Ведь каюту нашу подпалил я с помощью горевшей у нас лампы, столкнув ее на пол, перед тем как выпрыгнуть на плотик: мне было известно, что крюйт-камера находится рядом с каютой… Кстати, вычислением координат острова я тоже обязан капитану «Бургундии», мир его праху! Мой взрыв, несомненно, вознес его с мостика прямо на небеса!
И заказчик рукописи засмеялся своим характерным горловым смешком…
…Глухой, ровный голос исповедуемого смолк. Несколько минут длилось молчание. Пастор склонился к больному. Широко раскрытые глаза его лихорадочно блестели. Он сильно утомился.
— Еще несколько слов: вы догадываетесь, что, осуществив свой план, я начал собирать в Бультоне своих друзей. Некоторых из них я назвал… Их прегрешения беру на себя. Разумеется, легенду о прокаженном на острове я выдумал, чтобы предотвратить высадку на берег лишних людей; выдумка эта особенно пригодилась, когда я узнал, что, кроме сэра Фредрика, спаслись два неизвестных члена экипажа «Черной стрелы»… Мюррей — не вымышленное лицо. Такой пассажир числился в списках погибших на «Иль-де-Франс»… Теперь оставьте меня наедине со священником.
Среди мертвой тишины поднялся новый пассажир «Ориона». Жестом он остановил собравшихся и заговорил, обращаясь к ним и к человеку на смертном одре:
— Господа! И вы, синьор Джакомо д’Эльяно! Жестокая судьба отняла у вас право носить имя вашего отца. Вы превратили вашу жизнь в орудие мщения человечеству за свершенную им по отношению к вам несправедливость. Вы гнались за именем. Но имя человека — это пустой звук, пустой сосуд, который наполняется содержанием только деяниями его носителя. Имя Фредрика Райленда вы связали с такими кровавыми и зловещими деяниями, что я от него отказываюсь.
Вы оставляете на этой земле ребенка, судьба коего могла бы уподобиться вашей, ибо, рожденный под ложным именем, он тоже должен безвинно лишиться права носить его. Я не хочу множить цепи зла и несчастий на земле. Я окончательно принял решение сохранить за вашим наследником все то, что вы сами желали оставить ему в удел. Извольте назначить опекунами сэра Чарльза угодных вам лиц. А мой долг — залечить душевные раны той, чье имя достойно стать рядом с именами героинь древности. Ничто вокруг нее — ни люди, ни имена, ни страна, ни дом — не должно омрачать воспоминаниями ее будущее счастье, которое я постараюсь создать ей под своим новым именем!
В тишине, наступившей после обвала пещерного свода, капитан Бернардито стряхнул с себя землю и, убедившись, что ребенок в его руках дышит, положил мальчика на пол рядом с собой.
Во мраке обвалившейся пещеры Бернардито на миг припомнил свои ощущения на борту «Черной стрелы» три года назад, когда ураган нес корабли к подводным скалам острова. Испытывая снова странную тяжесть во всем теле и шум в ушах, Бернардито стал ощупывать ближайшие предметы. Дышать было трудно, и самые незначительные усилия вызывали учащенное биение сердца.
Достав из кармана огниво, капитан высек искру, раздул затлевший жгутик и поджег подвернувшуюся под руку щепку. Огонек озарил осевший свод. Завалило две трети пещеры. Остальное пространство почти на фут покрывали осыпавшаяся пыль и мелкий щебень. Стол был придавлен; две ножки и часть досок торчали из-под земляной осыпи. К обломкам стола была прижата камнем толстая книга с картинками.
Бернардито позвал своего товарища. Звуки голоса капитана и плач очнувшегося ребенка поглотила влажная земля обвала.
Старый корсар вспомнил, что Педро сидел за столом против него, рядом с пустой постелью ребенка. Теперь это место было завалено влажной землей и глыбой гранита. Бернардито понял, что перед ним — могила Педро, а гранитная глыба легла памятником его последнему, единственному товарищу.
Покопавшись в земле возле придавленного стола, Бернардито наткнулся на светильник с остатками жира, уже застывшего. Он зажег эту лампаду и, опустившись на колени, прижался лбом к щербатому камню. Сухой ком стоял у него в горле, но слез у старого капитана не нашлось. Он прочитал полузабытые слова молитвы и, услышав плач ребенка, взял его на руки и принялся утешать.
