Камни летели уже пятый день. Разобранный требушет подвезли на волах, а потом собрали на насыпи, которую к тому времени подняли выше нашей стены. Пленных хорватов погнали собирать камни и тесать в нужный размер, а я теперь слушал, как дрожит стена, в которую бьют огромные булыжники. Дело было скверное. Телеграфная башня моргала каждую ночь, а офицеры наши ходили скучные и невеселые. Видимо, пятый Молниеносный, стоявший во Вроцлаве, сюда прийти на выручку так и не соизволит. А даже если и соизволит, то займет это не один день. Пятый давно уже укомплектован как положено, а не пешими воинами в легкой броне, которые гоняются за словенами по лесам. Эта махина собираться будет пару недель, а потом только сюда пойдет… Да нас тут перебьют быстрее, чем они из лагеря выступят.
— Бам-м!
Перезарядка у этого монстра занимает минут тридцать, ну может, чуть меньше. А потом прилетает камень весом в центнер, который при удачном попадании сносит пару зубцов… или убивает спешащего на пост Борана, которому до дембеля оставалось полгода… Или просто бьет в стену, которая уже держится на честном слове. Всем примерно понятно, где будет пролом, и мы, надрывая жилы, делаем баррикаду, перегораживающую крепость почти пополам.
— Я, когда жалование получу, поеду в соседнее село и напьюсь, — решительно сказал Дуб, который вздрагивал после каждого удара.
— И я с тобой, — хмуро вторил ему Ерш, худощавый паренек, которого привели откуда-то из земель бодричей. Был он беловолос и голубоглаз, а взгляд мог сделать до того жалобный, что его старушки по дороге называли внучком и совали краюху хлеба. И он раньше с Дубом не дружил.
— Что думаете, парни, продержимся? — дрогнувшим голосом спросил Гуня, который острословом в последние дни быть перестал.
— Хотелось бы, — ответил Янош, который все так же напоминал взъерошенного воробья, который зачем-то надел на голову шлем.
Больше никто ничего говорить не стал, и парни сидели смурные как никогда. Что там болтают про упоение битвой? Про то, как настоящие воины рвутся в бой и жаждут смочить клинки во вражеской крови? Нет, не знаем, это не про нас. Страшно всем до ужаса. У нас по пять дюжин стрел на каждого, арбалет и пехотный тесак длиной полтора локтя. На башке — широкополый шлем-капеллина, на плечах длинная простеганная куртка. Мы сидели у северной стены, куда били пореже, и просто ждали. Судя по времени, очередной камень вот-вот прилетит, а мы уже приспособились к этому несложному ритму и начали шкурой чувствовать следующий залп.
— Бам-м!
Немалый кусок стены рухнул вниз, развалив дом, в котором жил наш пан майор. Мелочь, а приятно. Только вот стена стала на четверть ниже, а это не приятно ни разу. И даже лишение привычных удобств нашего отца-командира никак настроение не улучшило. Развязка приближалась.
Черт! — я вскочил, ослепленный внезапной мыслью.
Надо к княжичу Мазовшанскому напрямую идти, невзирая на то, что ротный и взводный меня потом в клочья разорвут. А, плевать! Хуже не будет. Если стену пробьют, пять тысяч мадьяр нас на ленты распустят.
— Пан майор! Разрешите обратиться! — вытянулся я перед княжичем, который спешил осмотреть пролом в стене.
— Говори, — хмуро поглядел он на меня, понимая, что я рискую шкурой, обойдя взводного и ротного.
— Прошу разрешения поехать в соседнюю весь, привезти свежего покойника!
— Спятил, солдат? — майор так удивился, что даже по зубам мне не съездил. Хороший знак, надо продолжать.
— Никак нет! Здоров! — отрапортовал я. — Там оспа сейчас. Привезти тело умершего, на куски порубить, а те куски в лагерь мадьяр забросить. Можно тряпье от больных взять, но свежий труп всяко лучше для этой цели подойдет. Мор в лагере через дней восемь-десять случится, Христом богом клянусь! Они степняки, далеко друг от друга живут, у них в кочевьях оспа — нечастый гость.
Сказал, а сам выпятился на него преданным взглядом полнейшего придурка. А пан майор Мазовшанский, который уже занес было кулак, чтобы врезать по роже слабоумному мальчишке, вдруг опустил плечи, как будто придавленный осознанием моей безумной мысли. Он смотрел на меня остановившимся взглядом, в котором внезапно начали появляться проблески интереса. А за ним — удивление, непонимание и надежда. Все это в секунду промелькнуло на багровой физиономии командира, после чего он спросил.
— Как зовут?
— Воин Золотарев, второй взвод третьей роты! — гаркнул я.
— Возьмешь двоих из своего отделения, лошадь, телегу, и тащи эту падаль сюда, — сказал майор. — Сержанту своему доложись. Скажи, что я приказал.
Да-а… Вот интересно, почему инициатива в армии всегда наказуема исполнением предложенного? Зуб ставлю, трупы рубить и доставлять их к месту назначения тоже будет боец Золотарев. Или я вообще ничего не понимаю в людях.
