Следующие недели пролетели словно в пьяном угаре, за исключением того, что я не выпил ни капли. Рану на морде мне зашили, и она уже почти перестала болеть. Это у воина обычное дело. Другим повезло куда меньше. Батальон потерял пятьдесят человек, в основном новиков из пополнения. Из офицеров погибли трое взводных и один ротный. Еще сотня была ранена, а остальные превратились в стройбат, ударными темпами латая кусок обрушившейся стены. Ее поднять надо хотя бы на пять локтей, пока из округа каменщиков не привезут. И да, Пятый молниеносный так к нам на выручку и не явился. Пан майор доложил телеграфом, что вверенный ему личный состав одержал блестящую победу, а потому гвардия ушла на юг. Там мадьяры прорвали перевал, который и сейчас с моей подачи называется Раховским, и теперь пять тысяч всадников, впервые за сотни лет, грабили и жгли имперские селения. Это была настоящая катастрофа. Всадники уйдут, отягощенные добычей, и даже не станут принимать бой. Зачем им это? Они пришли грабить, а не умирать. Но любой мальчишка, сбривший после первого боя жидкий пушок на подбородке, понимал: они вернутся снова, и вернутся всей силой. Несокрушимый Лимес прорван в одном из своих звеньев, а значит, будет прорван и в других. И тогда на беззащитные земли империи хлынет неисчислимая орда, которая опустошит их так, как это сделал когда-то великий Аттила.
От нашей крепости мадьяры вскоре ушли, а в миле от нее выросло два кургана. Один ханский, а второй побольше. Там лежали остальные те, кого унесла болезнь и война. Пленных хорватов, которые этот курган насыпали, перебили как скот, принеся в жертву Богу Неба, а потом всадники ушли. Они даже полон не стали забирать, посчитав это плохим знаком. Боги были неблагосклонны к ним в этом походе, а потому их нужно умилостивить. Вот они и умилостивили их, как умели… Сотни душ рабов будут служить на том свете хану и его воинам. Никому из нас даже в голову не пришло их преследовать, потому что в седло село больше трех тысяч всадников, из которых тысяча была вполне себе боеспособна. В чистом поле они от нас мокрого места не оставят. Дураков нет.
Штопанная форма с новенькими погонами, куцый айдар на обгоревшей от августовского солнца башке, ханская гривна на шее и слава дикого отморозка сделали свое черное дело. Я остался совершенно один, и даже ребята из моего отделения смотрели на меня теперь, как кролик на удава, стучали кулаком в грудь и, выпучив глаза, уносились выполнять любой приказ со скоростью призового жеребца. Никто из них со мной больше не разговаривал, только односложно отвечали на вопросы. Все, даже Янош…
А вот господа офицеры не спешили брать меня в свою компанию. Они хоть и из бедных, но вполне почтенных семей. И они законные сыновья своих отцов, в отличие от меня, носителя позорной фамилии. Я был им не ровня. Мой ротный и вовсе смотрел на меня с опаской, как на бешеную собаку. С одной стороны, я выскочка, которого надо гнобить изо всех сил, а с другой — талисман батальона и герой, о котором непременно столичные «Известия» напишут. Аккурат внизу страницы, между объявлением о продаже стельной коровы и заказной статьей о партии китайского чая, расписывающей целебные свойства этого незнакомого публике напитка. Как же чая хочется! Кто бы знал!
Внутри меня крепло убеждение, что вот-вот должно что-то произойти. Лето заканчивалось, улетая вместе с жухлой листвой, и господа нобили из первого взвода уже выкупили мой контракт. Я не смог их порадовать и не сдох, как подобает настоящему герою, а значит, скоро стоит ждать гостей. Ведь пышнотелая купчиха из Святославля Египетского, мечта любого солдата, уже ждала меня, насквозь промочив подушку слезами нетерпения. В общем, предчувствие меня не обмануло.
В тот день кавалькада из десятка всадников самого неприятного вида остановилась около западных ворот крепости, и один из них начал требовательно стучать рукоятью плети. Они мчали изо всех сил, и бока коней, покрытых хлопьями пены, ходили в хриплом дыхании. Дуб, который стоял в карауле, лениво посмотрел на них с башни и послал за мной. А я, как командир взвода, на котором сегодня висела караульная служба, услышал прелюбопытный разговор.
— Открывай, босяк! У меня приказ!
— Чегой-то я босяк? — обиделся Дуб, который, как и любой простолюдин, получивший свою толику власти, намеревался использовать ее по максимуму. Это в бытность мою советским гражданином называлось синдромом вахтера.
— Я воин его царственности императора при исполнении. Я за государей наших кровь проливал, и свои права знаю.
— Какие такие права? — человек внизу, судя по замашкам, высокопоставленный слуга кого-то из больших бояр, даже рот раскрыл от такой наглости.
— А такие права, — рассудительно ответил ему Дуб. — Я часовой на посту, и открыть тебе не могу, потому как пост брошу. На лице у тебя не написано, что ты человек приличный, а значит я, согласно уставу караульной службы, позову командира, а ты пока ждать будешь.
— А если он до ночи не придет? — начал закипать гость, который такого обращения, видимо, еще не встречал.
