В Лондоне эдвардианской эпохи Магнус Бейн обнаруживает старых друзей и новых врагов, а также сына своего бывшего приятеля Уилла Херондэйла. Одно из десяти приключений «Хроник Бейна».Магнус считал, что больше никогда не вернется в Лондон, но соблазняется заманчивым предложением Татьяны Блэкторн, чьи планы, касающиеся ее красивой молодой подопечной, гораздо ужаснее, чем мог предположить Магнус. В Лондоне на рубеже веков Магнус Бейн находит старых друзей и встречает удивительного молодого человека… шестнадцатилетнего Джеймса Херондэйла.
Магнусу потребовалось почти двадцать минут, чтобы заметить парня, разбившего все лампочки в комнате, но справедливости ради стоит отметить, что он просто отвлекся на декор.
Прошла практически четверть века с тех пор, как Магнус был в Лондоне. Он скучал по этому месту. Конечно, на рубеже веков, Нью-Йорк обладал той энергетикой, с которой не мог сравниться ни один другой город. Магнусу очень нравилось сидеть в экипаже, грохочущем в ослепительных огнях Лонгакр-Сквер, останавливаться у замысловатого фасада театра Олимпия, времен французского ренессанса или тереться локтями с десятком разных людей на фестивале хот-догов в Гринвич-Виллидж. Он любил путешествовать на надземной железной дороге, визг тормозов и все остальное, и с нетерпением ждал поездки на огромной подземной системе, которая строилась внизу, в самом сердце города. Перед своим отъездом он видел строительство большой станции на Коламбус-Серкл и надеялся вернуться и обнаружить ее, в конце концов, законченной.
Но Лондон оставался Лондоном, со своей внутренней историей, каждым веком, содержащимся в новой эпохе. У Магнуса тоже были тут истории. Он любил здесь людей и здесь же их ненавидел. У него была одна женщина, которую он любил и ненавидел, поэтому сбежал в Лондон, чтобы избежать этих воспоминаний. Иногда он задавался вопросом, не ошибся ли он, уехав, может, ему следовало пережить плохие воспоминания ради хороших, следовало страдать и остаться.
Магнус вжался в обитое бархатом кресло — с потрепанными подлокотниками, о ткань которых десятилетиями терлись рукавами — и оглядел комнату. Английским помещениям был присущ аристократизм, с которым не могла сравниться Америка со всей своей дерзкой молодостью. С потолка свисали мерцающие люстры, конечно, из граненого стекла, а не горного хрусталя, но они излучали достаточно света, а вдоль стен выстроились электрические бра. Магнус по-прежнему считал электричество чем-то волнующим, хотя оно и было более тусклым по сравнению с волшебным огнем.
За столами сидели группы джентльменов, играя в фараона и пикет. Вдоль стен на покрытых бархатом скамьях возлегали дамы, которые были не лучше того, кем должны быть: их платья были слишком облегающими, слишком яркими — именно такими, как больше всего нравилось Магнусу. Джентльмены, которым везло за столом, упоенные победой и фунтовыми банкнотами, подходили к ним. А тем, кому госпожа Удача не улыбнулась, натягивали свое пальто у дверей и молча выскальзывали в ночь, лишенные денег и общения.
Все это было так драматично, и очень нравилось Магнусу. Он еще не устал от зрелища обычной жизни обычных людей, несмотря на течение времени и тот факт, что все люди, в конечном счете, были практически одинаковы.
И тут громкий выстрел заставил его поднять голову. Посреди комнаты стоял юноша с взведенным серебряным пистолетом в руке. Он был окружен разбитым стеклом только что отстреленного рожка люстры.
Магнуса переполнило чувство, которое французы называли дежавю — чувство,
Лицо молодого человека напоминало ему о прошлом. Это лицо из прошлого, одно из самых красивых лиц, которые мог припомнить Магнус. Лицо, настолько идеально высеченное, что превращало убогость этого места в пустой рельеф — настолько сильно горящая красота, что пристыдила сияние электрических ламп. Кожа юноши была такой белой и чистой, что казалось, будто она сияет светом. Линии его скул, подбородка и горла, открываемого расстегнутым воротником льняной рубашки, были так чисты и идеальны, что он выглядел практически как статуя, если бы сильно растрепанные и слегка вьющиеся волосы не падали ему на лицо, черные как полночь по сравнению с его прозрачной бледностью.
Годы снова утянули Магнуса назад, туман и газовое освещение Лондона более чем двадцатилетней давности наступали на него. Он обнаружил, что его губы произносят имя «Уилл». Уилл Херондэйл.
Инстинктивно Магнус шагнул вперед, казалось, будто движение вышло не по его собственной воле.
Юноша перевел взгляд на него, и Магнуса накрыло потрясение. Это были глаза не Уилла — глаза
У этого же юноши они были сияющимии золотистыми, как хрустальный бокал, наполненный до краев бодрящим белым вином и поднятый в отражающихся лучах пылающего солнца. Эти глаза Магнус не мог представить нежными. Молодой человек был очень, очень милым, но его красота походила на когда-то красоту Елены Троянской, несчастье читалось в каждой линии. Свет его красоты заставлял Магнуса думать о горящих городах.
Воспоминания о тумане и газовом освещении отступили. Его мгновенный приступ глупой ностальгии закончился. Это был не Уилл. Этот сломленный красивый юноша сейчас был бы мужчиной, а этот мальчишка — незнакомец.