Полевой крякнул. Он говорил сугубо отвлеченно, потому что понимал: «Онегина» ему не видать, как своих ушей. Пушкин вернулся и постарается сам улаживать дела с издательствами. Если Вяземский этого еще не ощутил, тем горше будет разочарование. А он купеческими кишками чует: нет интереса. Видать, у его сотоварища задето кровное. Раз баба так бесится.
— Что ж, — молвил Николай. — Под таким соусом и залежалый «Фонтан» уйдет со свистом, не то что новинка.
Воронцов держал в руках лист бумаги так, как держат ядовитое насекомое. Двумя пальцами, отведя локоть в сторону и боясь укуса. Когда же письмо упало на пол, граф не нагнулся, чтобы его поднять. Впервые со времени ранения у него кружилась голова. Он сделал несколько шагов и оперся руками о стол.
«Прошу прощения, что сообщаю вам об этом, — писал московский почт-директор Булгаков, старинный приятель Михаила. — Но княгиня Вяземская, вернувшись с юга, повсюду распространяет сплетни относительно поэта Пушкина, кои замыкают в себе и имя вашей супруги».
Воронцов сглотнул. Его рука легла на колокольчик. Вошедшему лакею приказано было позвать ее сиятельство. Когда Лиза вошла, муж на нее не смотрел.
— Какие основания, сударыня, есть для толков о вас? — Он не справился с хрипом в голосе.
Графиня увидела листок, подняла его пробежала глазами. Ноги у нее подкосились. «Если упадет в обморок, значит, виновата», — почему-то быстро подумал Михаил. Лиза дошла до кресла. Но не села в него, а продолжала стоять, беспомощно держа письмо в руках.
— Как это? — переспросила она. — Как возможно?
— Задайте этот вопрос подругам, которых вы выбираете, — ледяным тоном отозвался муж.
Графиня вскинула на него глаза. До сих пор ей не приходило в голову, что и он может ее в чем-то винить. Казалось естественным, попав под удар людской молвы, поддерживать друг друга. Но нет, Михаил смотрел на дело иначе.
— Или вы мне сейчас же рассказываете правду, или немедленно собираете вещи и уезжаете отсюда.
Лиза не поверила своим ушам.
— Какую правду? Что я сделала?
Он стоял к ней спиной, и женщина была рада, что не видит его лица.
— Я был готов поверить, что вы дали
— Миша, ты отдаешь себе отчет!
Воронцов повернулся. Его холодное спокойное лицо дышало гневом. Ни один мускул не исказился, даже губы не дрожали, как бывало, когда он сердится.
— А вы, сударыня? Вы отдаете себе отчет в том, что произошло?
Положа руку на сердце — нет. Графиня еще не понимала, не могла понять всей глубины несчастья, разразившегося над их головами. Он ей не верил.
— Я требую от вас немедленного отчета во всех ваших действиях, — сухо отчеканил муж. — И потом решу, как с вами поступить. Но прежде чем вы уйдете, я хотел бы, чтобы вы знали. Деньги, которые вы дали этому человеку, он проиграл в тот же вечер в карты. А имя женщины, доверившейся ему, сделал достоянием гласности. Не могу не одобрить ваш выбор.
— Как ты смеешь в таком тоне говорить с отцом?! — Сергей Львович вскочил и замахал на сына руками. — Ты сам под надзором и хочешь, чтобы с нами сделалось то же!
Пушкин не выдержал и также подпрыгнул с места. Его приезд в Михайловское поначалу всех обрадовал. Родители отнеслись к несчастьям сына с состраданием. Правда, ни о чем не расспрашивали. Боялись. Только выказывали опасливую нежность. Но вскоре все переменилось. Поэт узнал, что псковский губернатор Адеракс возложил на отца позорную обязанность вскрывать корреспонденцию ссыльного. Тут прискакал повидаться Левушка, и хлопушка взорвалась.
— Ты проповедуешь брату атеизм! Его тоже сошлют! К татарам, в крепость, на Кавказ! — Сергей Львович был человек полный и болезненный, почти без волос и с рыхлым, водяночным животом. Он и обликом-то своим вызывал у сына брезгливость. Когда же начинал сердиться и брызгать слюной, вовсе терял остатки достоинства.
— Вы взяли на себя должность шпиона! — воскликнул поэт, лихорадочно потирая руки и расхаживая по комнате. — Это низко. У вас в столе, я знаю, письмо ко мне князя Вяземского. Отдайте! Куда вы его запрятали?
— Ах, вот как вы заговорили! — Сергей Львович воздел руки к небу. — А куда бы вы поехали, если бы мы не согласились вас принять? Извольте жить в моем доме по моим правилам!
Пушкин не мог уже сдерживаться.
— Не вы меня приняли! А царь меня сюда послал! Не хотите, я напишу императору, пусть приютит в любой из своих тюрем!
Сергей Львович подскочил, как на иголке. Этот сумасшедший чего доброго и правда напишет! На высочайшее имя! И тогда уж точно всех в крепость. Всех, всех!
— Вы безбожник! Ослушник! — Перепуганный помещик заплакал и закричал. — Губите нас с матерью! Хотите, чтобы мы от вас совсем отреклись!
