— Да-с, — озадаченно кивнул Арсений. — Странно ехать из Варшавы в Петербург через Финляндию.
Ожаровский энергично кивнул.
— Но я имею к вам конфиденциальный разговор. Считайте, что я веду его от своего имени и от имени генерала Куруты. Хотя, конечно, его высочество великий князь Константин Павлович осведомлен о моей миссии.
Закревский молчал.
— Вы уже, наверное, знаете, что наши войска дислоцированы возле Вильно?
Генерал кивнул.
— А также, что его императорское величество чрезвычайно болен.
Снова наклон головы. Арсений чувствовал, что сейчас безопаснее объясняться жестами.
— Все в руках Господа и, может статься, что вскоре его высочество цесаревич отправится из Варшавы в Петербург, чтобы осуществить свои законные права.
Все это было ясно, как божий день. Генерал-губернатор Финляндии не понимал другого: при чем здесь он. И его корпус.
— Если Всевышний лишит нас нынешнего государя и его высочество проследует к отеческому престолу, — осторожно проговорил Арсений, — кто может этому помешать?
Ожаровский снова улыбнулся. И на этот раз его белозубая, острая, как сабля, ухмылка не понравилась генералу.
— Так вы согласны с тем, что цесаревич — законный преемник императора?
Закревский вытаращил глаза. Сомнения на этот счет у него не возникало.
— Однако есть люди при дворе и в гвардии, которые думают иначе, — продолжал генерал-адъютант. — При осуществлении своих прав его высочество может встретить сопротивление. Чтобы этого не случилось, вверенные Константину Павловичу войска должны сопровождать его в столицу. Такое передвижение…
Ах, вот оно что! Арсений выпрямился. Его высочество хочет иметь защиту из польских частей. А передислоцироваться из западных губерний к Петербургу они могут только с согласия прилежащих войск.
— Вы зря теряете время, граф, — сухо сказал Закревский. — Государь болен, но вовсе не на краю могилы. А если Бог призовет его, то никто не станет препятствовать законному наследнику перебраться в столицу. Однако перевести вслед за собой иностранные войска на территорию России, ни я ни другие командующие корпусов не позволят. При первом шевелении я двину свои части в Литву и перекрою границу.
Ожаровский встал.
— Вы называете польские войска «иностранными»?
— Одиннадцать лет назад я с ними воевал. Что изменилось?
Михаил Семенович сердился на супругу. Не то что бы Лиза подала повод. Боже упаси. Но граф испытывал непривычное раздражение. Это мучило его. Утром он вздумал браниться с ней из-за Пушкина. Нашла компанию!
— Сударыня, я не помню, чтобы приглашал этого человека.
Лиза вертела в руках соломенную шляпку. Она знала, какие россказни ходят о поэте по городу. Если их заметят вместе на прогулке, это не послужит ей к чести.
— Но он сам вряд ли виноват…
— Что не делает его более приятным. — Лицо Михаила оставалось хмурым. — Двадцать четыре года! Я в его возрасте вел переговоры о присоединении Имеретии.
— Которые провалились. — Супруга всегда умела сдернуть графа с небес на грешную землю.
— Никому об этом не говори, — рассмеялся он. — Но все же! Есть разница? В канцелярии полно дел. Говорят, этот Пушкин нуждается. Ну, повози пером по бумаге!
— Мне кажется, он очень много работает, — в задумчивости произнесла Лиза. — У него все руки в чернилах.
— Не знаю, — пожал плечами граф. — Нельзя быть поэтом и не читать книг. Я предложил ему нашу библиотеку. Ты его здесь видела?
— Может быть, он тебя боится?
— И слава богу! — Воронцов сдержал раздражение. — С такими манерами надо отправлять не в ссылку, а в штрафной батальон.
— Ты его просто не разглядел.
— А какая нужда тебе его разглядывать?
Лиза в изумлении смотрел на мужа. Она давно не видела его таким желчным и злым. Новая служба значила для Михаила много. Почти все. А опальный поэт, сам того не понимая, стал причиной нареканий из Петербурга. Кто бы мог подумать, что какой-то коллежский секретарь бросит тень на карьеру генерал-губернатора!
— Держись от него подальше, — предупредил граф.
Гельсингфорс тих и провинциален. Слишком много высоких гостей — для него редкость. Вот почему пассажир легкой рессорной коляски, миновавшей заставу ранним мартовским утром, старался пониже надвигать лощеную шляпу с высокой черной тульей и повыше поднимать лисий воротник пальто. Кое-где лежал снег. Ветер со шведской стороны всегда холодный. Рано было перелезать из шубы в весеннее и менять подбитые мехом полусапожки на французские туфли. Карл Васильевич чувствовал себя простуженным и несчастным.
Он велел править к генерал-губернаторскому дому и, вступив в переднюю желтого особняка с белыми дорическими колоннами, доложить о себе только хозяину. По властной манере и неприятному, повелительному тону, лакеи тотчас признали в незнакомце важную персону. Мальчик-гайдук метнулся к господской спальне. Был тот ранний час, когда ее сиятельство почивала особенно крепко, а его высокопревосходительство норовил урвать клочок теплого блаженства под боком у супруги.
— Те чё? — спросонья осведомился Закревский, ухватив мальца за ухо.
— Там вас такой… маленький… носатый… очень гордый… Ой!
