Вскоре после коронации, в марте 1728 года, царь переехал из Кремля в Немецкую слободу, в так называемый Слободской (бывший Лефортов) дворец, а в начале апреля уже уехал из Москвы на охоту. Этим выездом открылся ряд его охотничьих экскурсий, тянувшийся до ноября 1729 года. Алексей Долгорукий, всюду сопровождавший его, часто возил с собою жену и дочерей; после охоты обыкновенно устраивался бал, танцевали и играли в карты далеко за полночь. К царской компании присоединялись ватаги помещиков с своими сворами, и вся орда дружно вытаптывала хлеб, гоняясь по полям за дичью. Охотились под Москвою, в Коломенском и Боровском уездах, но Петру случалось заезжать и дальше: зимою 1729 года он долго жил в Туле и, по преданию, охотился в Чернском уезде. Подобный же характер носили и развлечения Петра в Москве, где он постоянно тешился кулачным боем, медвежьими травлями и садками на зайцев.
Иван Долгорукий, нехотя принимавший участие в охотах, объяснял испанскому посланнику, что не ездит с царем потому, что не хочет быть свидетелем глупостей, которые заставляют его делать, и наглости, с какою относятся к государю члены его компании. Нет, конечно, основания относиться с недоверием к этому отзыву о нравах царского кружка, но и сам князь Иван едва ли имел право выступать в качестве моралиста. Современники изображают его человеком необразованным (Кантемир: «…невежеством наипаче приметный, на ловли с младенчества воспитан с псарями»), буйным, преданным пьянству и распутству. Рассказывали, что, не довольствуясь постоянною связью с замужней женщиной, он давал волю своему темпераменту: иногда даже дам, приезжавших к его матери, затаскивал к себе и насиловал. В этом отношении, по словам кн. М. Щербатова («О повреждении нравов в России»), он был видным представителем золотой молодежи своего времени, когда «честь женская не более была в безопасности в России, как от турков во взятом граде». Однако в нем, тогда двадцатилетием молодом человеке, были, по-видимому, и хорошие задатки — иначе трудно объяснить сильную привязанность, которую он сумел внушить к себе такой недюжинной женщине, как Наталья Борисовна Шереметева, вышедшая за него замуж уже после падения Долгоруких при Анне Ивановне и разделившая с ним изгнание.
Постоянное общение со знатными и незнатными доезжачими, конечно, не имело облагораживающего влияния на молодого царя. Он грубел, становился недоступным для интересов, выходивших за пределы псарни и конюшни. Ко всему, что могло отвлечь его от излюбленных потех, он был равнодушен, даже к военщине, игре в солдатики, которая так захватывала подростков из следующей династии, он не обнаруживал никакой склонности. Остерман хотел устроить под Москвою лагерь с 12–15 тыс. войска, чтобы приохотить Петра к военному делу, но этот проект не удалось осуществить из-за постоянных отлучек царя, очевидно не желавшего менять охоту на солдатские экзерциции. Тем меньше можно было думать об ученье, и в обстановке, окружавшей Петра, растрачивался, конечно, и тот скудный образовательный багаж, который он вынес из своих прежних занятий с учителями. Он понимал по-немецки, знал кое-что по-латыни (умел, по крайней мере, заменять в письме русские слова соответственными латинскими), но этим, кажется, и ограничивались его познания. Он никогда не обладал охотой к ученью, а учили его слегка, «чему-нибудь и как-нибудь», и в лучшем случае в его память могли западать лишь обрывки кое-каких поверхностных знаний. Однако, по отзывам современников, он не был лишен способностей, имел ум живой и проницательный, отличную память, и если бы ему было дано надлежащее образование, то из него вышел бы хороший правитель.
Вообще же облик Петра вырисовывается недостаточно определенно из тех сведений, которые дошли до нас, и это объясняется, конечно, тем, что он далеко не был сложившимся человеком, хотя в некоторых отношениях был развит не по летам. Испанский посланник, герцог Лириа, еще до отъезда двора из Петербурга, писал о нем: «Царь уже дает знать, что может быть другом женского пола и даже в высочайшей степени, он уже имел свои любовные-похождения». Очевидно, раннее сближение с Иваном Долгоруким и игра в жениха и невесту, изученная им благодаря Меншикову, обручившему его со своею дочерью, не прошли даром. Физически он также развился очень рано и в Москве производил впечатление крепкого, но малоинтеллигентного юноши. Леди Рондо пишет, что он высок, очень полон для своих лет, загорел на охоте, но что взгляд его пасмурен и в нем нет ничего привлекательного, хотя черты его лица красивы.
Впервые после долгого перерыва Анна доставила Москве возможность наблюдать подлинную придворную жизнь. 28 апреля 1730 года совершилось ее коронование, затмившее, по отзывам очевидцев, своим великолепием коронование Петра II, затем начались коронационные торжества, продолжавшиеся целую неделю, — приемы во дворце, балы, банкеты. В городе устраивались фейерверки и иллюминации, подобных которым, по словам Лирия, в России до той поры не видали.
