Рожер Пуч прижался к ослу. Солдат поднял руку, чтобы нанести первый удар по спине бывшего графа, как вдруг виночерпий встал между ними и велел отдать ему кнут. Офицер посмотрел на Берната. Тот одобрительно хмыкнул и пожал плечами.
– Хотите… – встав рядом с Пучем, начал Уго, но потом поправился. – Хочешь кое-что узнать?
Говорил он почти шепотом, заставляя прислушиваться даже зевак, столпившихся у ворот.
– Громче! – рявкнул Бернат. – Чтобы все слышали.
Вот и пробил час мести, подумал Уго. Но почему он должен делить его с другими? Впрочем… его упоение можно и разделить – как того требовал Бернат.
– Помнишь того мальчика, – закричал Уго во весь голос, – который защищал Арнау Эстаньола в день, когда твой дядя, граф де Наварклес, казнил его на Пла-де-Палау?
Рожер Пуч обернулся так резко, что едва не упал с осла. Уго не хотел оглядываться на Берната, но скрежет подков о камни двора говорил о том, что адмирал взволнован.
– Ты избил меня за то, что я защищал Арнау Эстаньола! – крикнул Уго.
Позади громко цокали копыта.
– Потом, – добавил Уго, понизив голос, – ты добился, чтобы меня выгнали с верфи, и послал за мной Матео.
Изъеденное язвами лицо графа побледнело. Уго сделал два шага назад и замахнулся, вытянув руку. Первый удар рассек плоть Рожера Пуча тонкой полосой, из которой мгновенно потекла кровь. Толпа сначала безмолвствовала, но уже второй удар встретила радостными криками и аплодисментами. Уго взмахнул кнутом в третий раз – столь же яростно, как и прежде, – стараясь, чтобы кончик хлыста достал до лица или груди. Когда Уго занес руку в четвертый раз, офицер, у которого он забрал кнут, его остановил:
– Ему надо дожить до прогулки по городу.
Уго вновь подошел к ослику.
– Сын шлюхи! – крикнул он. По носу и щекам Рожера Пуча текла кровь. – Всегда помни меня, помни того, кто защищал Арнау Эстаньола. Меня зовут Уго Льор. И это я вверг тебя в нищету. Это я донес на тебя королю Фердинанду.
Толпа, собравшаяся у ворот, разразилась громкими криками, когда по приказу Берната процессия тронулась. Окровавленная спина поверженного графа де Наварклес и де Кастельви-де-Росанес – последнее, что смог разглядеть Уго, прежде чем толпа сомкнулась вокруг Рожера Пуча, начала кидать в него камнями и осыпать его ругательствами. Внезапно Уго вспомнил детство: недозревший лук, сандалии. Тогда члены городского совета сжалились над ним и заменили хлыст на пеньковые веревки, которые тем не менее не оставили на его спине живого места.
«Луковый вор», – кричали тогда. «Предатель», «Подлец», «Преступник» – слышалось теперь на улице Маркет. «Интересно, сколько из этих горожан поддержали бы графа Уржельского?» – подумал Уго, когда процессия удалилась и шум утих.
Во дворе снова зацокали копыта Бернатова коня, возвещая об отъезде человека, который ни разу не ступил на землю с тех пор, как прибыл во дворец, а повелевал всеми, возвышаясь в седле.
– Так всегда и было, – пробормотал Герао, наблюдая вместе со всеми за тем, как адмирал удаляется.
– Что ты имеешь в виду? – спросил Уго.
– Ни минуты покоя. Живет с такой скоростью, будто его преследует каталонский корабль… Хотя нет, конечно, – засмеялся Герао собственной шутке, – уже не каталонский, а алжирский. И никому за ним не угнаться…
– Ты нас продал! – завопила Рехина.
Человечек сделал шаг назад. Уго оставался на месте. Рядом была Мерсе.
– Я никого не продавал. Я лишь… сдержал слово, которое много лет назад дал самому себе, – отомстить Рожеру Пучу.
– И погубил всех нас! – добавила еврейка.
– Не всех. Моей дочери ничего не угрожает. Не ты ли попрекала меня тем, что я о ней не забочусь? Адмирал пообещал выдать ее замуж – и дать пятьдесят тысяч суэльдо приданого.
Мерсе стояла, разинув рот от удивления. Пятьдесят тысяч суэльдо – неслыханная сумма!
– Цена поражения графа Уржельского! – продолжала Рехина, возвращая его к реальности.
– Если ты еще раз это скажешь, – предупредил человечек, – я позову капитана, чтобы арестовать тебя и отвести к викарию. Тот, кого вы называете графом Уржельским, был осужден каталонским парламентом как изменник.
– От Уржельца сбежали все союзники и даже собственная мать, – добавил Уго. – Тот, кого я продал, – это Рожер Пуч. И я жалею, что не сделал этого раньше. Но я буду счастлив, если это пойдет на пользу моей дочери.
– А как же я? Или мое мнение не считается? – возмутилась Мерсе.
– Не считается, – сухо ответила Рехина.
– К сожалению, нет, дочурка, – извинился Уго. – Ни твое, ни мое, ни его. – Он указал на Герао. – Ничье. Единственное мнение, которое что-то значит, – это мнение короля и сильных мира сего. Мы лишь пешки. Знаешь, рано или поздно опала Рожера Пуча коснулась бы и тебя. Такова реальность. – Уго вопросительно посмотрел на свою дочь, и та опустила глаза. – Думаю, я сделал как лучше.
– И в этом твой отец прав, – вмешался Герао.
– Ты мажордом адмирала? – спросила Рехина.
Человечек хмыкнул и начал картинно загибать пальцы – он и мажордом, и секретарь, и многое другое.
