– Инструкции? – доносится до меня мужской голос из трубки. – Холить и любить Дарью. А завтра привести ко мне на прием.
– Понял-принял, – говорит с улыбкой шеф и отключается. – Ну что, Пал Палыч велел тебя отлюбить.
– Это он не про секс, если что.
– Даа? А про что же? – сощуривается. По глазам вижу – не отвяжется, пока не отлюбит хорошенько.
– Ну, про то, чтобы желания исполнять, за селедкой там бегать, я не знаю, – пожимаю плечами.
– Для этого у меня есть слуги. И селедки после поешь… – накрывает мои губы своими.
К счастью, меня отпустило. Тошноты нет, не вырвет случайно на любимого, и он во мне не разочаруется.
– После чего? – пищу полупридушенно.
– После этого, – залезает ко мне под одеяло и касается губами моего живота.
Я хохочу от того, что щекотно. А потом просто стону от наслаждения…
Что он вытворяет своими губами?
Это просто долгий полет в бездну.
Пока не успела прийти в себя, раздвигает мои ноги и мягко давит бедрами. Его толстый член проникает в меня, заставив разлететься на мелкие осколочки.
– Мирон, – выдыхаю…
Забываю обо всем: о беременности, змеях и детях. Есть только и он. Мы двое способны творить в постели такие вещи, что порно отдыхает.
Он делает со мной всякое, а я позволяю. Потому что мне нравится. Нравится его палец, проникающий в тугое отверстие, когда его член находится во мне.
Нравятся его губы всасывающие клитор.
Нравится член, который даже не помещается у меня во рту, но я упорно его туда втягиваю.
Нравится его вкус, цвет и консистенция.
Клиника? Да!
Потеряли голову друг от друга.
Правы были наши бабки, ох как правы, когда пытались нас свести.
Отдыхаем после жаркой оргии: пальцы сплетены, моя голова покоится на его могучем плече.
– А я вспомнил, когда тебя впервые увидел. Тебе было пятнадцать, представляешь? Но выглядела ты на все двадцать. Пышная попка и красные труселя…
– Когда это было? – приподнимаюсь на локте.
И Мирон с улыбкой рассказывает мне, каким потаскуном был в двадцать два и облизывался на меня, увидев на огороде бабушки Аглаи. Я каждое лето гостила у нее в Чугуевке и помогала ей.
Мне жаль, что я этого не помню. Ведь я не видела его тогда, поэтому нечего было запоминать.
А вот разбитую банку на пороге, что-то такое припоминаю… Отрывками, смутно. Кажется, бабушка тогда сказала:
– Засмотрелся на тебя парниша и варенье испортил.
А я всё думала: какой парниша? Прям долго об этом думала, но никакого парня так и не встретила.
Арс у меня первый был. Мне девятнадцать тогда стукнуло. Ему, конечно, больше.
А потом вспоминаю, как бабушка принимала живое участие в моей личной жизни, пока не умерла. Так вот значит, с кем она пыталась меня свести – с Чадаевым! Ох, знала бы – пошла, бегом побежала бы на свидание с ним!
Интриганки две. Значит, дружили. Забавно, потому что бабушку Ясмин я тоже не помню. На портрете, том который упал в спальне – она достаточно молода. Вероятно, я видела ее старенькой. Может быть… целых тринадцать лет ведь прошло.
Надеюсь, наши бабули на том свете рады за нас. Если это возможно, конечно.
–Даш?
– М-м?
– Я люблю тебя.
– Я тоже тебя люблю, Мирон. Очень люблю.
Зарываюсь носом в его грудь. Мне хочется плакать – плакать от счастья. Любит!
Пусть завтра у нас все будет хорошо, и мир не принесет нам дурных вестей.
Но всё равно боюсь. Боюсь до дрожи в коленях внематочной беременности. Это полостная операция. А после нее вынужденная мера в виде контрацепции во избежание повторения на полгода. А Чадаев мечтает о ребенке. Бабуля Ясмин его точно «обработала».
– Ты чего хихикаешь? – спрашивает Мирон сквозь сон.
– Да так, ничего, – утыкаюсь лбом в его бок.
– Спи тогда.
– Мирон?
– М-м?
– Я счастлива.
Отложив все дела, едем в клинику. Сдаю кровь на ХГЧ и жду, когда позовут на УЗИ. Врач, который проводит исследование, еще не появился. Поэтому мы с Мироном маемся от скуки и беспокойства.
Нас вызывает к себе гинеколог. Он читает какую-то бумагу и хмурится.
– Что, что такое? – ерзаю на месте. – Что-то плохое?
– Да нет. Просто ХГЧ у Вас зашкаливает. Очень высокий уровень.
На ум сразу приходят всевозможные страхи о пороке развития у ребенка. Господи, руки трясутся. И ноги. Даже Мирон на меня зыркает, чтобы перестала вертеться.
Доктору звонят по внутренней связи, и он велит нам идти на УЗИ. Иду на ватных ногах, предчувствуя, что меня сейчас ударит обухом по голове. Неужели всё плохо? Почему ХГЧ такой высокий?
Располагаюсь на кушетке и расстегиваю блузку, обнажая живот.
– Приспустите немного трусы, – просит женщина-врач, и я, смущаясь Чадаева, выполняю требование.
А то он не видел, что там – у меня в трусах. Всё уже давно изучил в деталях, чего стесняться?
Узистка щедро поливает низ живота гелем и прикладывает датчик. Дергаюсь, как будто она приложила ко мне раскаленный провод.
Она довольно долго молчит. Мирон не выдерживает и спрашивает:
– Ну что там, доктор?
– Беременность есть. В полости матки. Всё хорошо… Так… – склоняет голову.
Ура!
А вдруг сердечко не бьется?! Ну, чего она молчит? Или еще рано для сердца?
– Сердцебиения пока нет. Рано. Через недельку сделаем еще раз.
Я дергаюсь, а врач говорит:
