— Вот где сидит наша Фея, — сказал он. — Слушай, дрянная девчонка, где ты пропадала все время?
— В зеленой комнате, — ответила девочка.
— Попробуй только войти туда еще раз! — сказал он угрожающе. — Там тебе не место, сказала мама… Что ты пишешь?
— Урок, заданный господином Рихтером.
— Господином Рихтером? — повторил Натаниель и быстрым движением стер все написанное. — Так ты воображаешь, что мама будет платить за твои уроки? Она сказала, что все это кончено… Ты можешь вернуться туда, откуда пришла, а потом ты станешь тем, чем была твоя мать, и с тобой сделают то же, что и с ней! — он сделал жест, будто стреляет.
Девочка смотрела на него широко раскрытыми глазами. Он говорил о ее мамочке, чего никогда еще не случалось, и то, что он сказал, было так непонятно.
— Ты совсем не знаешь моей мамы! — сказала она полувопросительно.
— Гораздо больше, чем ты! — возразил мальчик и добавил после паузы с коварным взглядом исподлобья: — Ты ведь даже не знаешь, кто были твои родители?
Девочка покачала головкой, испуганно и умоляюще посмотрела на Натаниеля — она слишком хорошо знала его, чтобы не понимать, что сейчас он огорчит ее.
— Они были комедианты! — крикнул мальчик. — Знаешь, такие же, каких мы видели на ярмарке, — они кувыркаются, делают фокусы, а потом ходят кругом с тарелкой и просят милостыни!
Аспидная доска полетела на пол и разбилась вдребезги. Фелисита вскочила и, как безумная, бросилась мимо озадаченного мальчика в кухню.
— Он ведь лжет, он лжет, Фридерика? — спрашивала она, хватая кухарку за руку.
— Он преувеличивает, — ответила Фридерика, взволнованный вид ребенка тронул даже ее черствое сердце. — Милостыни они не просили, но комедиантами они были, это верно…
— И делали очень нехорошие фокусы! — докончил Натаниель, подходя к плите и заглядывая Фелисите в лицо — она ведь еще не плакала. — Твоя мать никогда не попадет на небо!
— Да она и не умерла еще! — воскликнула Фелисита. Ее бледные губки лихорадочно дрожали, а рука судорожно сжимала платье кухарки.
— Ну, конечно, давно умерла… Покойный папа только не говорил тебе этого… Солдаты застрелили ее в зале ратуши во время неудачного фокуса.
Измученный ребенок вскрикнул. Фридерика подтвердила последние слова Натаниеля, кивнув головой, — значит, он не солгал.
В это время вернулся Генрих. Натаниель мгновенно исчез, как только на пороге появилась широкоплечая фигура дворника… У кухарки тоже заговорила совесть, и она усердно занялась чем-то около плиты.
Фелисита не кричала больше. Она оперлась руками о стену, прижалась к ним лбом и горько всхлипывала.
Генрих слышал пронзительный крик ребенка, видел, как Натаниель исчез за дверью, и сразу понял, что произошло что-то нехорошее. Не говоря ни слова, он повернул к себе девочку и заглянул в ее личико. Увидев Генриха, ребенок снова громко заплакал: «Они застрелили мою бедную мамочку, мою милую, добрую маму!»
Широкое добродушное лицо Генриха побледнело от гнева, он пробормотал какое-то бранное слово.
— Кто же тебе сказал это? — спросил он, угрожающе посмотрев на Фридерику.
Ребенок молчал, а кухарка принялась рассказывать о происшедшем, стараясь не смотреть на Генриха.
— Я тоже думаю, что Натаниелю не следовало говорить ей об этом сегодня, — произнесла она наконец. — Но все равно завтра или послезавтра барыня с ней поговорит, и безо всякой осторожности — в этом мы можем быть уверены.
Генрих отвел Фелиситу в людскую, сел рядом с ней на скамейку и постарался успокоить ее. Он осторожно рассказал ей о страшном происшествии в зале ратуши и утешил девочку тем, что, конечно, ее мама, о которой и тогда уже говорили, что она похожа на ангела, теперь на небе и каждую минуту может видеть свою маленькую Фею. Потом он нежно погладил по головке девочку, снова принявшуюся судорожно рыдать.
На следующее утро над городом раздавался торжественный колокольный звон. По узкой крутой улице богомольцы шли к стоящей на горе францисканской церкви. Из красивого углового дома на площади вышло маленькое существо, закутанное в черное. Никто бы не узнал под этим большим платком тонкой, грациозной фигурки маленькой Фелиситы. Фридерика накинула девочке на плечи этот платок и сказала, что госпожа Гельвиг дарит ей платок по случаю траура. Затем она отворила двери и строго приказала выходившей Фелисите не садиться, как прежде, на церковную скамью семьи Гельвиг, что ее место теперь на скамьях для школьников.
Девочка взяла молитвенник и быстро обошла угол. Но тут она замедлила шаг, увидев впереди госпожу Гельвиг с сыновьями. Все прохожие низко и почтительно кланялись ей. Правда, у нее почти ни для кого не находилось доброго взгляда и она часто бессердечно обращалась с теми, кто искал помощи, а ее младший сын бил нищих детей, осмеливавшихся войти в дом, и топал на них ногами, постоянно лгал и клялся, что сказал правду, — но все это ничего не значило. Вот они идут в церковь, сядут там на отдельную от остальных прихожан скамейку и будут молиться Богу, который их любит, и, конечно, попадут к Нему на небо, потому что они ведь не комедианты…
