В Сантаре даже у правителей не было в обычае принуждать детей к браку против их воли, но всё же в знатных семьях старались заранее присмотреть для наследника или наследницы подходящую партию. Гинта заметила, что из всех, кто близок её семье и часто гостит в Ингатаме, особую нежность к ней выказывают матери, имеющие сыновей в возрасте от десяти до двадцати лет. Никто пока не заводил с Гинтой серьёзных разговоров о замужестве, и никто ещё не называл Талафа её женихом, но девочка знала: все родственники и даже дед считают его самым подходящим мужем для наследницы Ингамарны. Во-первых, Талаф происходил из знатного, очень древнего рода, во-вторых, подходил Гинте по возрасту — он был старше её на пять лет. И наконец, Талаф, сын аттана Тахуна, являл собой воплощение всех достоинств. Боги наделили его и умом, и красотой, и силой. К тому же он умел держаться в обществе, и его родителям никогда не приходилось за него краснеть.
— Он смел, но при этом у него есть выдержка, благоразумие, — сказал недавно дед. — Очень ценные качества…
— Которых не было у моего отца, да? — холодно спросила Гинта. — Этот Талаф противный. Мне надоела его самодовольная физиономия. Он никогда никого не будет любить!
— Он тебя чем-нибудь обидел? — поинтересовался дед.
— Он? Меня? — Гинта презрительно скривила губы. — Вот ещё…
На самом деле он обижал её. При каждой встрече. Гинта вряд ли смогла бы объяснить, в чём именно это выражается. Последний раз она виделась с Талафом три тигма назад на каком-то празднике. Высокий и стройный, он выглядел старше своих пятнадцати лет и весьма непринуждённо беседовал со взрослыми девушками. Да и красавицы явно не избегали его общества. С юной аттаной он был сама любезность, но Гинте отнюдь не льстило это подчёркнутое внимание к её особе. Она чувствовала себя рядом с этим юношей маленькой, угловатой дурнушкой, неуклюжим взъерошенным птенцом. И не потому, что он был таким высоким и красивым — Гинту не раздражали чужие достоинства. Просто он так себя вёл… Когда Талаф наклонялся, обращаясь к ней с какими-нибудь ласковыми и учтивыми речами, Гинта читала в его блестящих карих глазах скрытую насмешку, а в его голосе ясно улавливала снисходительные нотки.
«Наверное, он воображает, что осчастливит меня, если станет моим мужем, — думала Гинта. — Очень мне нужно такое счастье — жить рядом с зазнайкой. А ведь у него слабое анх. Лучше бы он не доводил меня. Я не буду надувать губки, как все эти дурёхи, которые вокруг него вертятся. Тем более не буду царапаться, как дочки гиннуров, с которыми он забавляется в имении своего отца… Я просто поставлю его на место. Да так, что он навсегда выбросит из головы мечту занять когда-нибудь место рядом со мной».
Неприятные мысли одолевали Гинту всю дорогу. Только когда улыбающиеся молодые стражники распахнули перед аттаной ворота Ингатама, настроение её немного улучшилось. А вечером, ужиная в Большом зале с дедом и приятелями по школе, она уже не думала ни о своём странном сне, ни о странных фигурах в пустыне за Улламарной, ни, тем более, о зазнайке Талафе.
Гинта никогда не искала ссор, но и не придерживалась убеждения, что их следует избегать любой ценой. Она считала, что задиры и нахалы должны получать своё. Всё-таки Майма была права, когда однажды сказала: «Если ссора назрела, она рано или поздно вспыхнет. Единственный способ предотвратить её — по возможности избегать того, кто тебя провоцирует». Вот именно — по возможности. А всегда ли она есть, такая возможность?
