– Жаль, что нет ничего, чем можно было бы растопить камин. Здесь лютый холод, – пробормотал брат Бонифац.
– Может, если сжечь эти старые тряпки, это, по крайней мере, хоть немного… О боже… О, преподобный отче…
Вацлав протиснулся мимо остальных и посмотрел на кучу тряпья на полу. Оттуда на него уставилось чье-то лицо. Трудно было сказать, сколько времени мертвец уже пролежал здесь, так законсервировал его холод: один день или же один месяц. Лицо окрасилось в черный цвет, глаза уже запали в глазницы, и тем не менее было прекрасно видно, как сильно искажены черты лица покойника. Этот человек искупил большую часть своих грехов, прежде чем смог умереть. Одна рука его высохла, как у мумии, на высохший кулак было страшно смотреть. И еще у него не было ног. В здоровой руке он сжимал маленькую бутылочку.
Подняв глаза, Вацлав заметил, что все его собратья отступили на несколько шагов.
– Это просто мертвец, – сказал Вацлав.
– Его забрал дьявол, – прошептал один. – Глянь на его лицо, преподобный отче – и на руку… Словно, умирая, он пытался отречься…
– Да, его действительно забрал дьявол, – кивнул Вацлав и присел рядом с мертвецом.
Он и сам не смог бы сказать, почему так поступил. Взгляд его упал на двух дохлых крыс, лежавших на полу рядом с трупом. Если он не ошибся, они пытались выгрызть кусок из мягких тканей возле плеча. Их тела казались вздутыми, зубы были оскалены, языки высунуты. Он дернул за одну из тряпок, которыми мужчина хотел защитить себя от холода, когда еще был жив, и оторвал полосу ткани. Обмотав ею пальцы, забрал бутылочку из неподвижной руки. Его взгляд обшарил пол, и не зря – он увидел маленькую пробку, подходившую к горлышку бутылки. С помощью тряпки он взял ее, закупорил бутылочку, до половины замотал ее в тряпку и поднял против тусклого света, проникающего в окна. Внутри оставалось немного жидкости – жидкости, которая и не замерзла, и не испарилась. Он полностью завернул ее в тряпку, оторвал еще полоску, намотал и ее и, наконец, спрятал находку в своей рясе. При этом он пытался подавить ощущение, что кладет в карман задремавшую змею. Когда он встал, монахи отступили еще дальше. Он покачал головой.
– Я хотел сказать, – нетерпеливо объяснил он, – что он выпил яд. Либо ему этот яд подсунули, либо он сам желал встретить смерть. Да и к тому же умер он в муках.
– Зачем ты спрятал бутылочку, преподобный отче?
– Никогда не знаешь, что может пригодиться.
Мельхиору Хлеслю стало ясно: что-то здесь не так, когда он увидел открытую входную дверь. Он огляделся в тусклых предрассветных сумерках, но улица была пустынна. Откуда-то донесся звук шагов стражей, совершавших свой последний обход – достаточно далеко отсюда. Он медленно открыл дверь до конца, метнулся внутрь и слился с темнотой. Мельхиор буквально слышал пустоту. Ни один дом, в котором еще кто-то живет, не может быть таким тихим. Он осторожно выдохнул и увидел, как сверкает маленькое облачко пара в тусклом свете, проникающем из дверного проема. И в доме, в котором кто-то еще живет, не бывает так холодно. Что произошло с тех пор, как он заходил сюда в последний раз? Он сориентировался в полумраке, отмерил шагами путь до большой лестницы, затем мягко закрыл входную дверь. Мельхиор решил не задвигать засов – хотел оставить себе возможность для быстрого отступления, а засов только задержит его. Теперь, когда дверь была закрыта, темнота стала полной. Потолок лестничной клетки снижался, и он взял шляпу в левую руку, а правую положил на эфес рапиры и крадущимся шагом двинулся наверх. Услышал, как тихо звенят шпоры его сапог, и выругал себя за то, что не снял их. Но откуда он мог знать, что ему придется не наслаждаться радушным приемом, а прокрадываться в дом подобно вору? Лестница издала тихий скрип. Он прижался к стене, где ступени были не так расшатаны, и стал подниматься дальше, к верхней лестничной площадке. Из двух окон, оказавшихся теперь у него за спиной, в дом просачивался рассвет. Короткий коридор вел к расположенной в торце двери – спальне. Двойная дверь слева открывалась в большой зал, отголосок прежних времен, как и в большинстве богатых домов, в которых семьи жили веками. Правое ответвление коридора вело к следующей двери, расположенной у окна. За ней находился кабинет. В то время как другие двери были закрыты, эту оставили приотворенной.
Мельхиор посмотрел на толстые доски пола, на свои тяжелые сапоги на высоких каблуках, шпоры. Бесполезно. Если он попытается стянуть с себя тесную, высокую, размокшую от долгой носки обувь прямо здесь, шуму от него будет, как от троих. Он на цыпочках приблизился к приоткрытой двери и осторожно заглянул внутрь. На мгновение ему сильно захотелось применить древнюю уловку и сначала просунуть в дверь свою шляпу, но он передумал. За прошедшее время он убедился в том, что его первое предположение оправдалось: он здесь абсолютно один. Куда же все подевались?
