В детстве он всегда думал, что сможет приучить мочевой пузырь дольше удерживать жидкость. Однако тот оказался весьма устойчив к регулярным тренировкам. Вертясь на стуле, Киджи смотрел на лист почтовой бумаги, лежащий перед ним. Бумага из-за царящей в помещении влажности шла рябью и сворачивалась на одном конце. Он положил на нее печать, чтобы придавить свободный конец, – печать папского посланника. Какое бы значение эта печать ни имела, для него она уже давно не представляла никакой ценности. Папский нунций – ха! И как ему только в голову взбрело обменять теплое устойчивое кресло великого инквизитора Мальты на раскачивающуюся скамейку в продуваемой всеми ветрами карете, пусть и принадлежащей самому послу Папы? Де-юре его резиденция находилась в Кельне, вот уже почти девять лет, но сколько месяцев он действительно провел там, не говоря уже о том, что ненавидел Кельн не меньше любого другого города к северу от Альп? Ну да ладно. Папский нунций постоянно пребывает в разъездах. А каково это человеку, от природы наделенному слабым мочевым пузырем, вынуждающим его совершать паломничество в уборную каждые пятнадцать минут, и представить себе страшно. Но это еще не самое худшее, не так ли?
Папа ненавидел его, уж это он знал наверняка. Кому святой отец поручал выступать в роли посредника во время мирных переговоров между католиками и протестантами, между Испанией, Нидерландами, Францией, немецкими княжествами, шведами, Богемией и частью Священной Римской империи, еще находящейся в руках императора Фердинанда, того он определенно ненавидел. Впрочем, Киджи также ненавидел Иннокентия X, но раньше считал, что это незаметно. По-видимому, он ошибался. Папа Иннокентий X был послушной марионеткой в руках его жадной до власти золовки Олимпии Майдалькини, которую большинство членов Ватикана считали настоящим Папой в женском обличье. И тут он, Фабио Киджи, потерпел неудачу. Мужчину куда проще оставить в неведении о своих истинных чувствах, чем женщину. Однако кое-кто не скрывал зависти, глядя, как на Фабио возлагают бремя посредника, – вот глупцы! Кое-кто искренне поздравил его и заявил, что для этого задания нельзя найти лучшего кандидата, – еще большие глупцы! Во всяком случае, назначение на должность представителя Папы на мирных переговорах было худшим из всего, что пришлось пережить Фабио Киджи, а жизнь его удачами не баловала.
Он бегло просмотрел написанное: «ля-ля-ля… толстый слой грязи покрывает обе стороны улицы почти на всем ее протяжении. Да, еще на ней часто можно увидеть даже дымящиеся кучи навоза. Горожане живут под одной крышей со стельными коровами. И с вонючими козлами, и с щетинистыми свиньями». Гм, это было описание Мюнстера, которое он намеревался отправить городскому казначею Священной коллегии кардиналов. У него возникло смутное чувство, что он уже писал почти этот же самый текст. Когда человек начинает повторяться в своей корреспонденции, это означает конец его карьеры. Он поерзал на стуле; мочевой пузырь опять его беспокоил. Кто-то рекомендовал ему есть побольше сухого хлеба, чтобы впитать влажность во внутренностях, но то, что здесь в Мюнстере (или в другом месте Священной империи, да будут прокляты немецкие пекари!) считалось хлебом, собственно, можно было воспринимать только как объявление войны. Он схватил перо и стал сам себе вполголоса диктовать: «Здесь хлеб называют «булка», и он просто ужасен, им нельзя кормить даже нищих и крестьян». Когда слова были написаны, ему показалось, что их он также уже употреблял в письме кардиналу. Он выглянул в окно. Ночью выпал снег, но утром его смыл дождь. В районе полудня задул пронизывающий ветер, а теперь, во время дневной молитвы, в три часа пополудни, видимо, ударил мороз. Он мог бы написать об этом – но кто в солнечной Италии поверит, что он описывает погоду одного-единственного дня? Мюнстер, родина дождевых туч… Он подумал, не стоит ли сбежать под крыло к своей подруге дней суровых, поэзии, но тут вспомнил, что ему еще нужно сделать заметки для завтрашних переговоров, и поэтическое настроение прошло. Толстые стекла окон были усеяны медленно стекающими каплями. Зрелище это, похоже, окончательно раздразнило его мочевой пузырь.
