Я так и не поняла, с чем связано столь трепетное отношение Брума к собственной шёрстке, но благоразумно не стала развивать тему, дабы и самой не попасть под горячую руку. Вместо этого я достала из своей сумки расчёску и начала сооружать на затылке пучок, прикрытый волнами прядей. Желая закрепить результат, я высыпала содержимое сумки на столик, чтобы найти шпильки, но почему-то кроме них я увидела множество странных вещей, которые я точно не брала с собой.
Помимо вилки и припасённого специально для Брума яблока, передо мной лежали два металлических напёрстка, катушки белых и чёрных ниток, десяток швейных иголок в специальном футляре, три погнутые скрепки и кусок ластика. Последний и вовсе выглядел жалко, будто его кто-то грыз.
– Это ещё что такое? – спросила я Брума.
– Отдай сюда, – возмутился хухморчик и отнял у меня обглоданный ластик.
– Так это его ты вчера жевал? – догадалась я. – А почему не яблоко? Я ведь специально взяла его, положила к тебе в сумку, думала, ты проголодаешься в дороге.
– Я не буду есть твоё гадостное яблоко с гадостной мякотью.
И в доказательство своих намерений он снова начал кусать ластик. Я даже не решилась спросить его про набор швеи в моей сумке – сейчас Брум явно был не в настроении, как, впрочем, и всегда. Может быть, это от неправильного питания? И как только он может есть всякую гадость? Хотя, с его-то тремя рядами зубов можно прожевать не только резину.
Когда в купе вернулся Эспин, участь примеченного им на столе яблока была решена. Достав из своего саквояжа складной нож, он тут же разрезал плод пополам и протянул одну дольку мне:
– Держи, кузина. Завтрак будет готов через полчаса. Самое время раздразнить аппетит.
Что ж, я не имела ничего против лёгкого перекуса. А вот Брум глаз с меня не сводил. Когда я съела без остатка свою половинку, он тяжко вздохнул и отвернулся. И что это было? Яблоки ведь такие гадостные.
А вот Эспин не спешил пробовать свою дольку. Вместо этого он вырезал ножом сердцевину, в которой сосредоточились семечки, и протянул её Бруму:
– Ну что, маленькое чудовище, будешь ещё показывать мне свой характер?
Хухморчика было просто не узнать. Он потянул ручки к угощению, но Эспин не спешил его отдавать.
– Ну ладно, ладно, – сдался Брум, – больше не буду тыкать в тебя вилкой. Дай уже сюда эту внутренность.
И он действительно взял огрызок яблока и, перебирая восьмью крохотными пальчиками, стал планомерно выковыривать из него семечки, а после отправлять их в рот и с довольным видом похрустывать. Так вот оно что, не я одна люблю есть сердцевинки. Правда, вместе с яблоками, а не отдельно от них. Видимо это сказываются детские привычки времён моей жизни в Сарпале, где ничто мало-мальски съедобное не выкидывается в мусорную корзину. А Брум, наверное, решил, что я ужасная жадина. А ведь мог просто сказать, я бы обязательно поделилась с ним сердцевинкой.
Когда настало время завтрака, и Эспин повёл меня в вагон-ресторан, в коридоре я не упустила момент, чтобы спросить:
– Откуда ты знаешь, что едят хухморчики? Дядя Густав ведь запретил приводить их в ваш дом.
– Зато у дяди Олафа живёт не меньше двух десятков этих созданий. Кузены любят подкармливать их всякой всячиной. Не раз видел, как хухморчики теряют голову рядом с любыми семечками и косточками.
Надо же, а я и не знала. Слышала только, что в еде хухморчики предпочитают несъедобные для людей субстанции. В доме дяди Руди они всегда трапезничают тайно от людей, чтобы не портить нам аппетит. Интересно, а когда мы едим привычную для них пищу, хухморчики тоже испытывают чувство недоумения и брезгливости?
Проводить эксперимент и возвращаться за Брумом, чтобы взять его в вагон-ресторан я не стала. Зато мы с Эспином расположились за двухместным столиком дрёуг напротив друга и сделали заказ.
– Скажи, – получив свои блинчики с джемом, я не вытерпела и спросила Эспина, – почему журналисты ищут командира Толбота? Это ведь не только из-за крушения дирижабля, да? А из-за чего ещё?
Эспин отправил в рот кусочек жареного бекона, а после загадочно ухмыльнулся и сказал:
– Удачное место, чтобы поговорить об этом.
– Так о чём? – не терпелось узнать мне, ибо Эспин не на шутку распалил моё любопытство. – Что ещё натворил Ялмар Толбот?
Прожевав тост с маслом и запив его глотком кофе, Эспин нехотя и вальяжно произнёс:
– Толбот шёл к Полуночным островам три недели, пока его и штурмана Ниланда не подобрал ледокол. Ниланд был истощён, на борту ему ампутировали обмороженную ногу. А вот Толбот чувствовал себя превосходно, ни о каком истощении или обморожении даже речи не шло. Интересное несоответствие, правда?
Действительно, это очень странно. А если учесть, что механик Хорген и вовсе не дождался спасения, потеряв физические и моральные силы, то состояние здоровья командира Толбота и вправду вызывает вопросы.
– Что ты хочешь сказать? – вполголоса поинтересовалась я у Эспина, – Думаешь, когда их троица двинулась к островам, то Толбот объедал своих товарищей? Большую часть убитого тюленя съел сам, а им оставил лишь крохи?
