Анюта сразу не стала возиться со всей кучкой, а заинтересовалась микроскопом и рассмотрела несколько старинных монет, как она предположила — золотых.
Оказалось, что среди монет у нее есть фавориты — двухеврики. Анюта с особой заботливостью сложила их в отдельный столбик. Из других монет она смастерила конусы.
Дядя Боря и Дмитрий смотрели на экран и перешептывались, пытаясь найти в Анютиных действиях хоть какой-то смысл. А смысла не было — она хотела добиться симметрии, и только. Еврики — посередке, конусы — вокруг, словно водят хоровод.
Этот хоровод тронулся с места, закружил — Анюта, сама того не зная, воображаемым кругом и соответствующим ему движением ладони над монетами ввела себя в транс. Потом руки принялись растирать друг дружку. Между ладонями возник жар. И пальцы пустились в самостоятельное плаванье над монетами. Они сами, без подсказки головы, схватили столбик двухевриков и конус из других монет. Живое тепло ладоней и загадочное тепло денег должны были встретиться.
Голова была пуста. Левая рука, в которой еврики, повернулась ладонью вверх, несколько монет соскользнуло на стол. Правая выронила конус, он рассыпался, и правая подобрала большой старинный талер.
Монеты нельзя было выпускать на свободу, их следовало замкнуть в кулаки и довести их тепло до предела. Анюта стала бить кулаками об стол — все скорее, пока жар не стал опасным. Тогда она со стоном отбросила монеты.
Но ровно за полмига до того, как они улетели, Анюта пришла в себя и осознала движение кистей, при котором кулачки резко раскрываются и дают своей горячей добыче сильный толчок.
Почувствовала она также, когда попыталась встать, головокружение и сильное сердцебиение. Нужно было посидеть и успокоиться.
— Идем, — сказал дядя Боря. — Возьми у девочек какие-нибудь таблетки от головной боли и от давления, что ли. Нужно привести Анечку в порядок. И хвалить, хвалить!
Анюта все же имела какую-то хитрость. Этой хитрости хватило, чтобы соврать: в большой старинной монете есть что-то этакое, тепло, что ли, а в двухевриках — ничего особенного, и они были брошены на пол непонятно почему.
— Но ты же их взяла, Анечка? Взяла?
— Просто так, Борис Семенович. Они новенькие, блестящие… и вообще валюта…
— Ладно, возьми себе пару евриков на счастье, — позволил дядя Боря.
Анюту дважды просить не пришлось.
Дома она, повозившись с Феденькой и уложив сыночка, полезла в духовку — прибавить к четырнадцати монетам еще три. Пестрая листовка, в которую Анюта завернула столбик монет, сама собой в сковородке развернулась. Анюта выгребла деньги на кухонный стол, прибавила сегодняшнюю добычу и пересчитала. Получилось девятнадцать.
Анюта задумалась — как так? Самый простой ответ был — тогда Леся дала ей не четырнадцать монет, а шестнадцать. Очевидно, нужно было при встрече отдать Лесе два двухеврика. Анюта отложила их в сторонку и задумалась. Семнадцать монет — ни то ни се. А девятнадцать — это почти двадцать. И она решила — если Леся вспомнит, нужно будет отдать. Но если не вспомнит — промолчать. Потом раздобыть еще один двухеврик — получится двадцать монет, сорок евро. Это уже не хухры-мухры, это валюта!
Лео и Кречет сидели на палубе речного трамвайчика, поставленного на вечный прикол возле каменных ступеней, ведущих к реке. Это был дальний конец Октябрьской набережной, уже за Октябрьским мостом. Более двадцати лет назад речной трамвайчик преобразили в модный ресторан. Даже слишком модный — недели не проходило, чтобы там не палили почем зря и не сбрасывали посетителей в воду. Со временем страсти поутихли, появились другие кабаки, куда более комфортабельные. Летом на суденышке еще кое-как работала кафешка для тех, кто, невзирая на запреты властей, купался и загорал поблизости. Еще пустая набережная по вечерам привлекала байкеров. Они гоняли с невообразимой скоростью, потом пили пиво на палубе и были совершенно счастливы.
— Хорошее место, — одобрила Лео.
Ей не только место — Кречет тоже нравился. Прадед учил Лео быть свободной, а Кречет как раз и воплощал эту самую свободу: занимался интересным делом — охранными системами для дорогих автомобилей, гонял на классном байке по дорогам и на квадроцикле — по лесам и болотам; еще у него была коллекция варганов, на которых он исполнял непривычные для европейского уха мелодии; сам он по крови был невесть кем — скуластое лицо и раскосые синие глаза. Лет ему на вид было от тридцати пяти до сорока, сложение — достойное внимания самой придирчивой девушки, да еще отличный загар. А Лео незадолго до смерти прадеда рассталась с мужчиной, который мечтал запереть ее дома и научить жить по принципу трех «К» — «Kinder, Küche, Kirche».
— Пиво будешь? — спросил Кречет.
— Здешнее?
— Да, у нас своя пивоварня. У нее хорошие — «Старая пристань» и «Леший». А «Мельницу» не бери, «Мельница» у них уже вообще ни на что не похожа.
— Я бы что-нибудь съела.
— Только не здесь. Выпьем по кружке «Старой пристани», и я тебя повезу в более приличное место.
— Но сперва все обсудим.
— Ну, давай обсудим.
