Однако вместе с тем Повелитель не мог отрицать, что по спине пробежала дрожь, пока он шел вместе с Ведьмой к музыкальному салону, находившемуся на том же этаже, что и их покои. Он не мог отрицать, что испытал инстинктивный трепет, пробежавшую по спине дрожь при виде двух канделябров с горящими свечами, стоявшими по обе стороны от рояля и бывшими единственным источником света в комнате. Настоящие, восковые свечи, а не светильники. Тонкие язычки пламени, волнующиеся от любого дуновения ветра, придавали комнате незнакомый, чужой, чувственный и вместе с тем враждебный вид. Свет лился на клавиши рояля и подставку для нот. Остальная часть комнаты принадлежала ночи.
Джанелль призвала коробку, завернутую в коричневую бумагу, открыла ее и принялась перебирать пожелтевшие страницы.
– Я нашла целую кучу нот, сваленных в рассохшийся ларь, – на них даже чары сохранности не были наложены! – Девушка покачала головой, досадуя на такое пренебрежение, а затем вручила лист бумаги Сэйтану. – Ты сможешь это сыграть?
Сэйтан опустился на скамеечку и установил ноты на подставку. Бумага пожелтела и была очень хрупкой, линии поблекли. Напрягая глаза и пытаясь разобрать значки в неверном свете свечей, он сперва прочитал ноты, едва касаясь клавиш кончиками пальцев.
– Что ж, думаю, я сумею сыграть это достаточно верно.
Джанелль встала за пределами круга света, превратившись в одну из теней.
Сэйтан заиграл вступление и замер. Странная музыка. Незнакомая и вместе с тем… Он начал заново.
Раздался ее голос – расплавленное золото. Он взмывал ввысь, парил, опускался, окутывая ноты, которые Сэйтан наигрывал на рояле, и его душа взмывала, парила, опускалась вместе с ним. Песнь Печали, Смерти и Исцеления. На Древнем языке. Песня плача – для обеих жертв казни. Странная музыка. Обжигающая душу, разрывающая сердце, древняя, очень древняя.
Колдовская песня. Нет, не так, это нечто большее. Песня Ведьмы.
Он и сам не заметил, как перестал играть, когда дрожащие руки больше не могли отыскать нужных клавиш и слезы окончательно ослепили его. Сэйтан затерялся в этом голосе, который вспорол воспоминание о казни, выведя его на поверхность, оставил открытую кровоточащую рану, а затем залечил ее.
«Мефис, ты был прав», – мелькнуло у него в голове.
– Сэйтан?
Он сморгнул выступившие слезы и сделал неверный вдох дрожащими губами.
– Прости меня, ведьмочка… Я просто… не был готов.
Джанелль раскрыла объятия.
Сэйтан, спотыкаясь, обошел рояль, всей душой желая ощутить ее чистое, невинное, любящее прикосновение. Происшествие с Мензаром оставило на его душе свежий шрам, превратившись в воспоминание, которое никогда не угаснет. Зато теперь он больше не боялся обнять Джанелль, не сомневался в том, какую именно любовь чувствует к ней.
Сэйтан долго гладил золотистые волосы, прежде чем, набравшись храбрости, заставил себя спросить:
– Откуда ты знаешь об этой музыке?
Девушка зарылась лицом в его плечо. Наконец, помедлив, она прошептала:
– Это часть того, что я такое.
Он почувствовал начало привычного отдаления, Джанелль мысленно отступала, надеясь скрыться, строя стену между ним и собой.
«Нет, моя Королева, – подумал Сэйтан, – вы произносите «Это часть того, что я такое» с похвальной уверенностью, однако поспешное отступление говорит о ваших сомнениях. Вы боитесь, что вас не примут. Я не допущу этого».
Сэйтан легонько щелкнул ее по носу:
– А ты знаешь, что ты такое?
– Что?
– Маленькая ведьмочка, которая очень устала.
Джанелль рассмеялась и с трудом подавила зевок.
– Поскольку солнечный свет утомляет Мефиса, мы гуляли в основном после заката, но мне не хотелось зря терять дневные часы, тратя их на сон, поэтому… – Она снова зевнула.
– Но тебе же удавалось поспать, верно?
– Мефис заставлял меня ложиться днем, – проворчала она. – Утверждал, что только таким образом сможет хоть немного отдохнуть сам. А я и не думала, что демонам тоже нужен сон.
На это было лучше не отвечать.
Джанелль засыпала на ходу к тому времени, как Сэйтан проводил ее в спальню. Он снял с маленьких ножек туфельки и носочки, но Джанелль принялась уверять, что прекрасно справится сама и нет нужды суетиться вокруг нее. Она заснула сразу же, Сэйтан не успел даже добраться до двери.
Сам он, напротив, был совершенно бодр и от волнения не находил себе места.
Выйдя из Зала через одну из задних дверей, Сэйтан побрел прочь по тщательно подстриженному газону, направляясь к короткому пролету широких каменных ступеней, и спустился вниз по склону холма в дикие сады, которых почти не касалась рука человека. Листья ненавязчиво шептали что-то на легком ветру. Кролик быстрым прыжком выскочил перед ним на дорогу и присел на задние лапы, с настороженностью, но без страха глядя на человека.
– Тебе следовало бы быть осторожнее, пушистик, – мягко произнес Сэйтан. – То ли ты, то ли твои родственнички повадились воровать молодую фасоль миссис Беале. Если попадешься ей на глаза, то рано или поздно окажешься главным блюдом к ужину.
Кролик трусливо прижал уши к голове и исчез в зарослях огнелиста.
