– А чего тут думать? Есть черномазое дитя – не могло ж так быть, чтобы ты его родила! – ответила тетка. – Не могло – и все тут. Прижмем твою Марфу к стенке – уж что-нибудь да расскажет. Не бойся, дурочка, управимся.
– Я еще до правды доберусь… – негромко, но очень весомо сказала Варвара Дмитриевна. – Анюта, друг мой, сейчас тебя поселят на антресолях, чтобы ты батюшке на глаза не попалась. Ему-то каково было слышать про Алешкины бредни? Да и с дядюшкой Львом Никитичем лучше бы тебе не встречаться пока, у него одна пошлость на уме. И надобно будет объяснить всей родне, где ты пряталась, пока мы в Москве всякий час от страха помирали.
– Меня добрые люди приютили. Жила тут же, на Невском, – ответила Анетта. – Но я должна буду туда вернуться, все им объяснить.
– Потом поедем вместе и объясним. Да не задолжала ли ты им? Столько времени тебя кормили-поили – ведь не Христа ради? – спросила мать. – Надобно рассчитаться. Пашотт, вели воды нагреть, Анюточке вымыться нужно. Потом, попозже, пусть ей баню истопят.
– Танюшины сорочки ей будут впору, – оглядев племянницу, решила тетка. – Сегодня с нее и сорочек со шлафроком хватит, завтра уж придумаем, как принарядить. А тоща-то! Это, Варенька, даже не в тебя – незнамо в кого уродилась. Твой-то, слава Богу, не тощ! Ничего, отъестся, разрумянится, с Алешкой своим помирится…
– Матушка, голубушка! – вдруг воскликнула Анетта. – Но если Марфа скажет, что черный младенчик – подмененный, что же с ним будет?
– А что с ним может быть? Не дома ж его держать – тут не царицыны хоромы, арапы-лакеи не надобны. Отправим в воспитательный дом, – сказала Варвара Дмитриевна. – Денег немного на его имя положим. И пусть себе живет.
– Валериана – в воспитательный дом?
– Куда ж еще девать арапчонка?
Анетта переводила взгляд с матери на тетку и с тетки на мать. Тетка улыбалась, мать была строга. И тут Анетта осознала: они не верят в подмену ребенка, если бы верили – первым делом стали бы соображать, как найти и вернуть в семью рожденное Анеттой белое дитя. А сейчас они на то дитя рукой махнули и беспокоятся, как вся эта история будет выглядеть в глазах света.
Стало быть, они считают, что племянница и дочь изменила мужу? С кем – неважно, и арап может быть не глупее гвардейца, важно, что две женщины обвиняют третью в измене супругу. Любимому супругу! Да коли и нелюбимому – раз встала с мужчиной под венец, изволь быть верна, иначе, иначе… иначе ведь никак нельзя…
И не было никакой подмены, подмену Анетта бы заметила. Она рожала легко – на изумление легко для первородки, как сказала повивальная бабушка. И чернокожий младенец был – ее младенец!
Этого младенца ее мать, ее родная мать, собиралась спровадить в воспитательный дом, где такие крошки мрут, как мухи. Своего же внука, Господи! Не сомневаясь, что это – ее внук…
– Тебе же, дурочке, хотим помочь, – Прасковья Ивановна притянула племянницу к себе и поцеловала. – Всяко случается, всяко… а ты у меня на руках росла, Анюточка…
Мать смотрела строго.
Мать была для Анетты образцом замужней женщины – стройна, легка, сказочно хороша собой, предана мужу и детям, образованна – отменно рисовала, и в альбомах у нее сохраняются портреты маленькой дочки, и карандашом, и акварелью. Рядом с матерью Анетта, щупленькая и с внешностью самой скромной, всегда себя чувствовала неоперившимся птенцом, даже когда вышла замуж за любимого Алешу. Матерью можно было лишь восхищаться…
Господи, что же такое творится?..
Все смешалось в Анеттиной голове. Лицо матери сделалось вдруг плоским, металлическим, лицо тетки – желтым, тестяным, как раскатанный пласт для круглого пирога. Тонко вырезанные губы шевелились с лязганьем, пухлые – с пришлепываньем. Только это пробивалось сквозь гул в ушах – лязганье и пришлепыванье. Они испугалась, что вот сейчас лишится чувств и грохнется на пол.
И мысль родилась, нелепая и страстная: спасать, спасать Валериана! Нельзя его в воспитательный дом, нельзя! Быть с ним, не отдавать его!.. Бежать с ним! Если Алеша в Ярославле – то ведь можно помчаться на Васильевский, забрать дитя, забрать Марфу, она же не все деньги потратила, и бежать, бежать!..
Шуба лежала на полу – мать и тетка не желали к ней прикасаться даже носками туфель. Анетта наклонилась, подхватила ее за рукав, потащила прочь из комнаты.
– Стой, ты куда? – крикнула мать.
Под ноги подвернулись ступеньки, Анетта чуть не полетела вниз. Но с лестницы легче было подхватить тяжелую шубу и накинуть на плечи.
Зажимая уши руками, едва не теряя шубу, она кинулась бежать.
Как ей удалось выскочить из особняка – неведомо. Тетка кричала людям, чтобы хватали, держали, но ангел-хранитель отвел протянутые руки.
Она опомнилась, пробежав уже порядочно по Аглицкой перспективе. И мысль в голове была одна: как хорошо, что не успела снять валенки…
Впереди была затянутая тонким неровным льдом Фонтанка. И Анетта подумала, что попасть сейчас на Васильевский остров к Марфе и Валериану будет непросто. Петербуржская гнилая зима – это совершенно невразумительный ледостав. Не то что московская.
